В современной историографии давно большую популярность приобрели  имагологические сюжеты, которые, как правило, раскрывают темы из истории международных отношений. Особенное развитие получила историческая имагология применительно к изучению восприятия России в США [3, c. 5 – 16; 4, c. 233–282]. В настоящее время исследования строятся вокруг уже ставших классическими понятий «воображаемая география», «воображаемые сообщества», идентичность и т.д. [5; 6, c. 22–36]  Современная историческая имагология, как замечает Л.П. Репина, «ограничивается, как правило, межнациональными отношениями, в то время как более широкий пласт взаимоотношений на уровне социальных групп и субкультур остаётся пока малоизученным» [8, c. 252].

Поэтому, перспективным представляется постановка такой проблемы как – воображаемая война на примере восприятия Тихоокеанской войны в обществе США 1941 – 1945 гг. Необходимо сказать, что само понятие «воображаемая война» в историографии используется чрезвычайно редко, а в отечественной – почти никогда. Однако, подразумевается, как правило, в работах под этим понятием, «воспринимаемая война» или образ войны, не в духе концепции Э. Саида, а именно ненастоящая, «сочинённая война» в художественной литературе [10, p. 6; 16, p. 33; 17, p. 92]. Ограниченность такого подхода очевидна, т.к. воображаемая география в понимании последователей Саида – это специфическое восприятие пространства, созданное дискурсами, текстами, изображениями, звуками. Тогда и исследования по воображаемой войне никак не могут ограничиваться текстами художественной литературы.   

Важно понять – какое место занимает воображаемая война в имагологических исследованиях; чем принципиально образ войны отличается от образа страны, нации, части света [1, c. 30; 15, p. 14]; в чём состоит методологическая специфика его изучения.    А для этого необходимо исходить из понимания эволюции образа Тихоокеанской войны в американском обществе как конкретно-исторического процесса общественной жизни США, в котором нашли отражение и общие (характерные для цивилизации в целом), и национальные закономерности. Наше исследование как раз обращается не к межнациональным имагологическим сюжетам, а внутренним: как формировался образ войны в различных слоях американского общества, какие события войны мифологизировались, актуализировались или предавались забвению в ходе эволюции данного образа. При этом важно отметить, что внутри образа Тихоокеанской войны классическая имагологическая пара «Свой» – «Чужой» существенно усложняется и расширяется, когда под «своим» понимаются не только США, но и все союзники, а в «чужие» попали все страны Оси. И все события войны делятся в воспринимаемом обществе на «свои» и «чужие». 

В рамках данной концепции все события, формирующие образ Тихоокеанской войны, в обществе США воспринимались через категорию «Свой» – «Чужой». Именно образ войны, а не восприятие союзников или противников (традиционный сюжет для имагологических исследований), оказался в центре нашего внимания. Для реконструкции воображаемой войны, порождённой текстами, изображениями и дискурсами в американском обществе, потребовалось поставить следующие принципиальные вопросы: как образ формировался, какие этапы эволюции прошёл, каким целям служил, каковы были мотивы и последствия важнейших изменений образа Тихоокеанской войны.  

Поиск ответов на эти и другие вопросы потребовал построить исследование на сочетании имагологического подхода и традиционных приёмов проблемно-хронологического, компаративного и системного анализа.

Для анализа образов Тихоокеанской войны, формировавшихся и эволюционировавших в американском общественном сознании, использовалась методология имагологического исследования, которая предполагает не только изучение процесса восприятия войны с точки зрения соответствия воображаемой и конструируемой реальности – исторической действительности, но и структурно-функциональный анализ образов, что необходимо для понимания специфики создаваемой в США воображаемой реальности в условиях военного кризиса; для выявления конкретных приёмов, методов и практик формирования одного из самых сложных и противоречивых образов – образа войны (который строится на проблемах идентичности, образа «Другого», образа врага и т.д.); для установления этапов эволюции образа и понимания роли конкретных оценок и представлений о войне в данном процессе. 

Определяющее значение в рамках имагологического исследования приобретает американский социокультурный контекст, формирующий образы войны на основе предшествующего опыта, стереотипов восприятия и мифов, а также исходя из особенностей, структуры и ценностей самого общества, создающего изучаемые образы. Но,  в отличие от классических имагологических исследований (И. Нойманн, Э. Саид, Л. Вульф [2; 7]), посвящённых ментальной географии, воображаемым сообществам и их взаимодействию с социокультурным контекстом общества-наблюдателя, исследование по воображаемой войне  имеет свои особенности.

Во-первых, в условиях глобального кризиса маргинализация или актуализация определённых черт образа войны происходит чрезвычайно быстро. Как показывает наше исследование, радикальные изменения в образе войны, их принятие и усвоение обществом  произошли в течение нескольких дней.

Во-вторых, такая оперативность достигалась благодаря созданию надёжных механизмов внутри общества для ретрансляции нужных образов. Важнейшей задачей исследователя было выявление мотивов данных изменений, внутренних связей образов войны, описание противостояния образов, определение этапов формирования данных механизмов.

В-третьих, при изучении воображаемой войны нельзя ограничиваться анализом приёмов и средств целенаправленного манипулирования массовым сознанием и методов пропаганды, т.к. это ведёт к искажению и упрощению многослойного механизма по созданию образа конфликта и воображаемой военной реальности. Как показало наше исследование, в конструировании образа Тихоокеанской войны определяющую роль играли не только государственные органы США, администрация президента и ведущие газеты, но и военные (причём не обязательно высшие чины), пресса малых городов и даже рядовые граждане США [13].

Наше исследование позволяет объяснить появление устойчивых мифов о Тихоокеанской войне в обществе США, рассмотреть формирование представлений, образов и стереотипов восприятия событий войны, показать как данные образы влияли на внешнюю политику США и историографию.   

Благодаря этим и  другим особенностям, воображаемая война, если исходить из примера Тихоокеанской 1941 – 1945 гг., конструировалась в общественном сознании не столько противопоставлением образа врага образу союзника, сколько складывалась из образов крупнейших сражений и этапов войны. Причем, формируемые стереотипы восприятия операций оказывались, иногда, более мощными, чем образ всей войны. Так, образы Пёрл-Харбора, Мидуэя, Хиросимы обрели в массовом сознании и исторической памяти США собственную роль, собственное значение, даже свой культурный код, который моментально срабатывает в похожих кризисных ситуациях – самый яркий пример – это теракты 11 сентября.

Однако, изучение эволюционного развития этих образов показывает, что они прошли за 4 года войны сложный путь, полный трансформаций и изменений. Ни первоначальный образ Пёрл-Харбора, ни Хиросимы – не закрепились в общественном сознании. Поэтому и является чрезвычайно важным изучить причины и методы коррекции данных образов.

Анализ американской прессы, радиопередач, мемуаров, официальных документов, фильмов показывает, что каждый из ключевых образов воображаемой войны привёл к изменениям в реальной общественно-политической жизни: образ Пёрл-Харбора вылился в противостояние республиканской и демократической партии в Конгрессе 1945 – 1946 гг. по вопросу вступления США в войну [14, p. 5 – 9]; образ Мидуэя привел к борьбе армии, флота и морской пехоты США за вклад в победу [11]; образ Хиросимы снова актуализировал полемику «русофобов» и «русофилов» в американском обществе [12].

Но воображаемая война оказывала воздействие на общество США и в более глобальном плане: споры вокруг Пёрл-Харбора, многочисленные расследования событий 7 декабря, дискуссии по поводу победы при Мидуэе и, наконец, общественная критика Хиросимы способствовали развитию свободы печати в США, повышали информационную культуру американских граждан, формировали новые общественные ценности. Всё это подтверждает необходимость изучения образа Тихоокеанской войны в широком социокультурном и конкретно-историческом контексте. Необходимо, не ограничиваясь лишь описанием черт данного образа, реконструировать военный, социальный, политический, культурный контекст, породивший в 1941 – 1945 гг. воображаемую войну.

Очень важное воздействие на выработку концепции причин японской агрессии оказали первые расследования нападения на Пёрл-Харбор, проведённые в США в 1941 – 1942 гг.: инспекция военно-морского министра Ф. Нокса и комиссия судьи О. Робертса. Именно эти следствия при поддержке прессы и правительства создали первые ориентиры для формирования всех последующих оценок причин конфликта. В обоих случаях ответственным лицам требовалось не только разобраться в событиях 7 декабря 1941 г., но и установить природу японской экспансии, выявить её причины. В последнем вопросе как Нокс, так и Робертс были единодушны: предоставили проблемную тему решать администрации президента Рузвельта, а в своих отчётах не сделали никаких острых или даже чётких, однозначных заявлений о том, почему Япония начала Тихоокеанскую войну [16, p. 1 − 21.].   

Эта тенденция ярко проявилась и в работе первой комиссии по изучению японского нападения – расследовании Робертса, в ходе которого опрашивались, главным образом, военные. Но члены комиссии старательно избегали вопросов, связанных с мнением военных о причинах нападения. Так, уже на первом слушании 22 декабря 1941 г. при допросе полковника Уильяма Донегэна и майора Уильяма Лейтона (оба штабные офицеры на Гавайях) обсуждалась проблема взаимодействия армии и флота, оборона о. Оаху, предупреждения о войне, но не было сказано ни слова о причинах войны и нападения [26, p.  7 – 24]. Та же ситуация наблюдается и при допросе более ответственных лиц – генерал-майора Уолтера Шорта и контр-адмирала Хазбента Киммеля – командующих на Гавайях [25, p. 6]. При работе остальных комиссий и расследований японского нападения данный подход оставался в силе, поэтому протоколы допросов практически не содержат информации об оценках американскими военными причин войны.

Так, в ходе следующего следствия, проведённого в 1944 г. адмиралом Т. Хартом, были опрошены офицеры флота США, принимавшие непосредственное участие в событиях первого дня войны: адмирал К. Болк, вице-адмиралы П. Беллинджер, У. Кэлхон, Р. Тернер, А. Фитч, Дж. Ньютон, Г. Лири, Р. Брайнерд, контр-адмиралы У. Смит, Л. МакКормик, У. ДеЛани, У. Броун, У. Пай, Ч. МакМорис, Т. Уилкинсон, Г. Кингман, У. Андерсон,     Р. Шерманн, Дж. Банкли [18, p. 2]. Никому из данных адмиралов Харт не задаёт вопросы относительно их мнения, почему Япония совершила нападение на Пёрл-Харбор.

Расследование армейской комиссии, также проведённое в 1944 г., не затрагивало вопрос о причинах японского нападения на Пёрл-Харбор. В итоговом секретном отчёте армейской комиссии обозначено лишь, что для всех заинтересованных лиц и структур атака 7 декабря была полной неожиданностью [29, p. 231].

Действовавшая параллельно с армейской военно-морская следственная комиссия уделила внимание возможным причинам нападения. Так, в итоговом отчёте расследования указано, что атака Пёрл-Харбора неотделима от нападений на Филиппины, Гуам, Уэйк, Гонконг и Малайю. Причём данные агрессивные действия Японии были совершены с целью обретения господства на Дальнем Востоке, против Соединённых Штатов, с которыми находились в состоянии мира [24, p. 298]. Фактически офицеры (составители отчёта) пересказали концепцию Рузвельта относительно причин японской агрессии на Тихом океане, которая была изложена в выступлениях от 8 и 9 декабря 1941 г., а также 6 января 1942 г. [11, p. 125 − 126]. Таким образом, дополнительно данная проблема как второстепенная не исследовалась военно-морской комиссией.

Важные изменения в оценке причин японского нападения происходят в 1945 г. После победы над Японией военные США начинают процесс систематизации данных о прошедшей войне. Как правило, развивался он в двух направлениях: археографическом и аналитическом. Последнее базировалась и на американских, и на японских документах, которые в большом количестве были изданы в период 1945 – 1946 гг.

Так возникают основные комплексы документов, с сопровождающим их аналитическим материалом. Это данные Объединённой комиссии Конгресса [25, p. 3], Комиссии по изучению стратегических бомбардировок США [32, p. 5 – 6; 28, p. 3], «Японские монографии» [19]. Два последних издания особенно важны для нашей работы, т.к. в них представлена военными США официальная концепция история Тихоокеанской войны, где немаловажную роль играет вопрос о причинах конфликта.  

Подготовленные офицерами из Отдела военной истории военного министерства и Секции военной истории штаба дальневосточного командования США «Японские монографии» под номерами 144, 146, 147, 150, 152 содержат подробные описания предвоенной политической ситуации на Тихом океане, а в приложениях – важнейшие документы периода 1930-х – начала 1940-х гг. Завершает данный цикл изданий краткая справка «Политическая стратегия до начала войны».

В этом документе содержатся выводы о причинах Тихоокеанской войны: «Она была развитием Китайского инцидента, который, в свою очередь, происходит из Маньчжурского инцидента» [22, p. 70]. Данный тезис строго выдержан в русле концепции Рузвельта [11, p. 125 − 126], но военные США существенно развили её, объяснив причины японо-китайского конфликта 1931 г., а следовательно, и всей войны: «Вследствие ограниченности ресурсами, в японской внешней политике экономическая ситуация всегда играла значительную роль. Одной из основных причин, заставивших Японию решительно действовать в Маньчжурии, была экономическая паника, захватившая мир в 1929 г. Япония утверждает, что Маньчжурский инцидент в сентябре 1931 г. нельзя рассматривать как проявление политики экспансии, а лишь как защиту своих прав и интересов в регионе, которые были получены после русско-японской войны» [22, p. 70]. Здесь представлена модель описания причин войны на Тихом океане, которая станет образцом для всей мировой историографии. Особенно популярным такое изложение факторов, вызвавших конфликт, наблюдается в американских работах [33, p. 5; 1, c. 134 - 138].  

По той же схеме, но более подробно причины войны описаны в итоговом докладе Объединённой комиссии Конгресса: истоки агрессии Японии против США прослеживаются в данном документе с 1895, когда «после победы над Китаем и получения Формозы, Япония поставила задачу закрепиться в Китае» [25, p. 1]. В отличие от «Японских монографий», где указывались только 5 ключевых эпизодов японской внешней политики, приведших к войне, в докладе Объединённой комиссии дано описание и анализ всех внешнеполитических факторов, прямо или косвенно способствовавших началу Тихоокеанского конфликта.

Общим местом обоих документов является невнимание к внутриполитической обстановке в Японской империи. Её изменения не анализируются и в качестве причины агрессии американскими военными не указываются. Военные в Соединённых Штатах в своих оценках причин Тихоокеанской войны исходили из концепции, в основе которой лежали внешнеполитические факторы японской агрессии. Подобная ситуация военных лет нашла своё продолжение и в послевоенное время, когда мнения,  версии и предположения о причинах японского нападения высказывались, в основном, военными в мемуарах. Можно выделить несколько основных групп (по точкам зрения) мемуаристов по данному вопросу.

Первая группа – военные, которые в своих воспоминаниях вообще никак не оценивают причины войны и даже не упоминают о них [17, p. 437 – 480; 34; 14; 15]. Как правило, такой подход обусловлен ролью авторов мемуаров в войне или специфической темой их мемуаров. Но есть и исключения. Так, воспоминания рядового Р. Леки повествуют обо всей Тихоокеанской войне, но никогда автор не распространяется о её причинах, даже когда в первой главе упоминает о настроениях в американском обществе после Пёрл-Харбора [3, c. 7]. Так или иначе, о своих взглядах на причины противостояния США и Японии данные мемуаристы не поведали. Вторая группа – авторы, придерживающиеся традиционной проправительственной концепции причин японской агрессии. Среди мемуаристов это один из наиболее распространённых вариантов восприятия и оценки истоков конфликта. Одним из первых его выразил в своей книге 1949 г. вице-адмирал Ф. Шерман. Третья группа  – военные, которые в своих воспоминаниях критикуют концепцию Рузвельта о причинах войны, но во многом их оценки тесно связаны со взглядами представителей второй группы, поэтому целесообразно их рассмотреть во взаимосвязи.

Кратко, но обстоятельно свою оценку причин японской агрессии изложил в первой главе воспоминаний адмирал Шерман [10, c. 21 – 27], причём основой для его оценок послужили материалы комиссий о Пёрл-Харборе. Как и в итоговом докладе Объединённой следственной комиссии Конгресса [25, p. 4], адмирал описывает последовательные шаги страны восходящего солнца к войне с начала ХХ века: «В 1907 г., когда президентом США был Теодор Рузвельт, создалась угроза войны в связи с законодательством по иммиграции, которое  было унизительным для японцев» [10, c. 21]. Адмирал имеет в виду решение Конгресса от 20 февраля 1907 г. [27, p. 20]. Шерман здесь сохраняет традиционный для США образ восприятия японо-американских отношений, который сформировался уже в первой четверти ХХ в. как в прессе, так и в публицистике [12].

Весьма характерно, что Шерман выбирает именно такую точку отсчёта конфликта. В документах Объединённой комиссии Конгресса начало японской экспансии относят к японо-китайской и русско-японской войнам. Так же поступили и члены военно-морской следственной комиссии. Эта тенденция закрепилась и в американской историографии, особенно ярко просматривается она в обобщающих работах о Тихоокеанской войне [8].

Другие «шаги японской агрессии», традиционно отмечаемые учёными, адмирал Шерман тоже воспроизводит в своих мемуарах. В первую очередь, это Первая мировая война и Вашингтонские соглашения. Характеризуя их итоги, адмирал указал, что Япония добилась своих требований относительно укрепления тихоокеанских баз США и Великобритании. Во-вторых, «Япония готовилась, в конечном счёте, к войне даже с Соединёнными Штатами. Наше молчаливое согласие обеспечило Японии господство в Азии, необходимое ей в преддверии грядущих завоеваний» [10, c. 21].

Такая оценка азиатской политики выделяется из общего ряда, она близка позиции Клэра Ченнолта. Генерал-майор ВВС США К. Ченнолт в своих мемуарах прямо ставит вопрос об ответственности США за японскую агрессию: «Сегодня (1949 г. – С.Б.) стало понятно, что перед войной Соединённые Штаты действовали в Азии из рук вон плохо. Первая японская агрессия в Маньчжурии в 1931 г. показала потенциальному захватчику, что мир не готов сплотиться на основе коллективной безопасности» [9, c. 17]. Итог данной политики – нападение на Пёрл-Харбор – генерал характеризует в том же ключе: «Оборона (имеется в виду национальная оборона. – С.Б.) оказалась совершенно не готова отразить нападение, поставившее нас на грань катастрофы» [9, c. 201].

На связь успехов японской экспансии 1937 – 1941 гг. и американской внешней политики указывают и другие мемуаристы. Наиболее заинтересован в выявлении подобной связи контр-адмирал  Х. Киммель – бывший главнокомандующий Тихоокеанским флотом США. Но в своих мемуарах адмирал тщательно разобрал только последний этап японо-американских предвоенных отношений – 1941 г. Его оценка сильно отличается даже от «обвинительного» мнения Ченнолта. Киммель на протяжении всей книги пытается доказать целенаправленность провокационных действий правительства Соединённых Штатов по отношению к Японии [20, p. 7]. И это, по мнению адмирала, – главная причина агрессии, войны и первых поражений. В книге адмирала Киммеля не отмечены его представления о других возможных причинах начала войны.

Одним из немногих американских военных, кто попытался оценить причины конфликта с разных сторон, был адмирал Шерман. Он считает, что внутриполитическое развитие Японии 1930-х годов также могло являться фактором, способствующим началу боевых действий: «Внутренние силы Японии – гражданские коммерческие круги, с одной стороны, и милитаристы, с другой, – боролись за установление контроля над правительством. Милитаристы имели доминирующее влияние и достигли почти полной власти» [10, c. 23]. Нельзя не отметить степень исторической достоверности данного суждения – она очень низкая. Как зарубежные, так и отечественные историки отмечают тесную взаимосвязь японских гражданских, военных и деловых кругов в подготовке агрессии [4, c. 143 – 148; 13, p. 5]. Нужно отметить, что подобные суждения у Шермана возникли под прямым влиянием итогового отчёта Комиссии по изучению стратегических бомбардировок США, где упоминалось о контроле японской армии и флота над правительством и подчинении гражданских, правительственных и экономических кругов милитаристам [30]. Но самым важным здесь является не точность адмирала Шермана в передаче исторических фактов, а попытка многофакторного подхода к оценке причин японской экспансии.

Большинство мемуаристов оценивают, главным образом, внешнеполитические причины агрессии согласно схеме Рузвельта (представлена в «Беседе у камина» от 8 декабря 1941 г.). «Маньчжурский инцидент», «Китайский инцидент», заключение Тройственного пакта, оккупация французских колониальных владений в Индокитае – эти события рассматриваются в воспоминаниях американских военных как важнейшие этапы, ключевые эпизоды японской экспансии. Похожая схема (с некоторыми изменениями) прослеживается в книгах Э. Захариаса, Ф. Шермана, Ч. Нимица [2, c. 98; 5; 6].

Подобные оценки причин японской агрессии свойственны не только высшему и среднему командному составу вооружённых сил США. Так, матрос с линкора «Аризона» Джеймс Кори в своих кратких воспоминаниях      отмечает, что в 1940 г. он пошёл на флот из-за осознания угрозы надвигающейся войны, что стало особенно очевидно после падения Франции [23, p. 14].

Некоторые мемуаристы прямо писали, что им ещё до войны было известно, когда и как она начнётся. Ярким выразителем подобной версии был Э. Захариас. Генерал Г. Драм (в 1930-е годы командующий Гавайским военным округом) после 1945 г. утверждал, что всегда знал и был уверен: Япония первой начнёт войну с крупномасштабной атаки Оаху [13, p. 153]. Очень похожая тенденция обнаруживается в биографии Ч. Нимица, автор которой Э. Поттер со ссылкой на интервью Честера Нимица-младшего приводит следующие слова будущего главнокомандующего Тихоокеанским флотом США: «Я полагаю, что нас ждёт большая война с Японией и Германией, и что эта война начнётся очень серьёзной внезапной атакой. Начало боевых действий будет для нас, скорее всего, крайне неудачным» [7, c. 14 – 16]. Точность такого предвидения, как и в случае с воспоминаниями Захариаса, феноменальна, но сомнительна. Опасения по поводу достоверности данной информации многократно усиливаются, если учесть, что в письмах к жене 1941 – 1942 гг. адмирал Нимиц, описывая нападение на Пёрл-Харбор, ни разу не вспомнит о своём «пророчестве» [31].

Это позволяет предположить, что решающую роль в формировании представлений о причинах японского нападения сыграли не личные убеждения и взгляды американских военных, а образы и концепции, созданные военно-политическим руководством, прессой и следственными комиссиями.

Лишь немногие военные (например, Ченнолт и Киммель) открыто противопоставляли в мемуарах свои оценки правительственной версии, но и в этом случае аргументировали такую позицию материалами расследований или периодической печати [21].

Это важнейшие источники информации, служившие для формирования стереотипов восприятия японской агрессии в американском обществе. Основываясь на этих данных, мемуаристы первого послевоенного десятилетия в вопросе о причинах Тихоокеанской войны достаточно чётко следовали в русле двух основных историографических концепций – официальной и «ревизионистской».    

Сражение за Мидуэй с первых дней приковало к себе более пристальное внимание, что нашло отражение и в историографии [25, C. 220]. Историки писали о  Мидуэе как о «действительно решающей битве»; «Повороте прилива» [21, 204]; «Начало заката Восходящего солнца»; «Перелом в войне». При таком подходе, сражение в Коралловом море расценивалось данными американскими и британскими историками как одно из важнейших условий, обеспечившее победу при Мидуэее, которой, в свою очередь, отводилась в историографии роль «судьбоностной битвы» Тихоокеанской войны. Такие единодушные оценки историками американской победы исходят, прежде всего, из последствий Мидуэя для Тихоокеанской войны и оценок данных событий современниками, в том числе и профессиональными военными. Их интерес к анализу сражения 4 – 6 июня1942 г. сразу был очень высоким.

Первое официальное описание сражения было сделано в боевом донесении авианосца «Энтерпрайз» 8 июня 1942. Капитан Мюррей избрал хронологический принцип изложения своего видения битвы, поминутно описывая важнейшие события с 3 по 6 июня [16, 1].  Относительно первой информации о японском соединении капитан «Энтерпрайза» пишет, что 3 июня в 18.12 было перехвачено радиосообщение с борта 312 о двух замеченных эсминцах противника, сопровождающих два транспорта [17, 1]. В боевом донесении «Хорнета» упомянуто только, что «3 июня были замечены главные сил врага в700 миляхот Мидуэя» [17, 2].  Первый отчёт с авианосца «Йорктаун» ничего не сообщает о данном контакте [18, 1].

Обнаружение двух эсминцев никак не увязывается с данными донесения «Хорнета» о главных силах, но отчёты с авианосцев о других контактах днём и вечером 3 июня не сообщают. Новые подробности о японском флоте были получены в ночь с 3 на 4 июня: в 4 часа 47 минут были обнаружены «большие силы противника в составе 10 кораблей» [16].

Все приведённые отчёты свидетельствуют, что в плане оценки японских сил американские офицеры единодушно отмечали: во-первых, общее количество авианосцев – 4; во-вторых, полностью остались незамеченными структурные особенности японского соединения; в-третьих, число линкоров, крейсеров и эсминцев в документах сильно варьируется.

Все эти черты отчётов накладывали свою специфику на работу главнокомандующего Тихоокеанским флотом США по созданию итогового донесения, которое представил адмирал Ч. Нимиц 28 июня1942 г.

Главнокомандующий Тихоокеанским флотом США более подробно описывает момент обнаружения противника 3 июня: «Первый контакт произошёл в 9.00, когда патрульный самолёт флота обнаружил большую группу кораблей (позже будет установлено – 11) в700 миляхот Мидуэя» [6]. Идентичная информация приводится и в описании, подготовленном военно-морским разведывательным управлением в июле 1942, только точное время 9.00 заменено на «около 9.00» [2, 4]. Вахтенный журнал авианосца «Энтерпрайз» о данном соприкосновении с японскими силами сообщает лишь, что патрульный самолёт 3 июня заметил несколько кораблей противника в470 милях, без указания времени [16, 1].

Эти данные закрепятся и в мемуарной литературе и историографии. Адмирал Шерман, что «около 9 часов утра 3 июня 1942 патрульный самолёт заметил в500 миляхк юго-западу от о. Мидуэй много транспортов с эскортными кораблями. Это были десантные силы. Вскоре после этого в700 миляхк западу от острова были обнаружены главные силы, в состав которых входило много линейных кораблей и крейсеров» [28, 163].

Несмотря на то, что в большинстве источников приводится лишь приблизительное время первого контакта с врагом, точное время содержится в боевом журнале морской авиабазы о. Мидуэй: «3 июня 9.04 замечены два японских транспортных корабля, дистанция 470 миль» [23, 5]. Эти же сведения повторяются и в боевом донесении командующего авиабазой от 30 июня 1942 [1, 2], но в они не вошли ни в итоговый отчёт Нимица, ни в историографию.

Итак, видна чёткая зависимость характера сведений о первом обнаружении японских кораблей от времени создания источника, должностного положения автора, а самое главное, от типа источника. Наиболее точные и детальные сведения содержатся в боевых журналах. Но дальше этих документов информация не пошла: в итоговых отчётах американских военных наблюдается тенденция к упрощению информации, что неизбежно привело к незначительным её искажениям, которые до сих пор оказывают влияние на оценки и описания сражения за Мидуэй в историографии.

Оценки военными США событий после обнаружения противника можно уверенно разделить на два направления: первое – это оценки офицеров оперативных соединений; второе – офицеров армии, флота и морской пехоты о. Мидуэй. Каждая из выделенных групп представила свой вариант сражения; свести эти данные в единую систему попытался адмирал Нимиц, создав, таким образом, третий вариант, ставший впоследствии базой для историографии.

В донесениях с авианосцев «Хорнет» [17, 1], «Энтерпрайз» [16, 1], «Йорктаун» [18,1 ] о начале сражения 3 июня ничего не сообщается, описание боя ведётся лишь с 4 июня, когда уже действовали авиагруппы названных кораблей. Исходя из этих источников, сражение (после первого контакта) началось только утром 4 июня.

По этой же схеме строятся оценки хода сражения в отчётах командующих оперативных соединений, так как основывались они на боевых донесениях. Адмирал Рэймонд Спрюэнс прямо написал, что описывает только три дня боёв, в которых принимали непосредственное участие корабли и самолёты его соединения [4, 2]. А адмирал Фрэнк Флетчер о событиях 3 июня пишет только, что были перехвачены радиосообщения об обнаружении японских оккупационных сил [5, 1]. И отчёт командующего 6-ым дивизионом эсминцев не содержит никаких данных о боевых действиях 3 июня [10, 3].

Даже после окончания войны и получения всей доступной информации моряки оперативных соединений чрезвычайно скудно характеризовали события 3 июня, практически не давали им никакой оценки. Такую ситуацию можно наблюдать в подготовленных Спрюэнсом (в конце 1950-х – начале 1960-х гг.) материалах о сражении за Мидуэй [3, 1].

Совершенно другие оценки и характеристики присутствуют в документах офицеров с Мидуэя. Помимо двух контактов с японцами, которые фиксируют боевые донесения с кораблей, в журнале авиабазы острова отмечены ещё 9 контактов в течение всего дня 3 июня. В результате американским военным удалось обнаружить в составе сил врага не только транспорты и корабли сопровождения, но и линкоры, и «шесть больших кораблей»[23, 5].

Тогда же, 3 июня, были предприняты первые попытки атаки японских кораблей. В боевом журнале авиабазы указано, что в 12.00 6 бомбардировщиков B-17, каждый с 4-мя 600-фунтовыми бомбами, атаковали «главные силы» противника на дистанции700 мильот острова [23, 6].  Адмирал Нимиц в своём итоговом докладе упоминает данный эпизод: «Около 15.23 ударная группа из 9 B-17, каждый с 4-мя 600-фунтовыми фугасными бомбами, обнаружила и атаковала большие силы [противника]» [6, 1].

Здесь явно заметны не только расхождения во времени (согласно боевому журналу, атака была произведена в 16.40), которые возникли из-за разницы в часовых поясах и задержки сообщений, но и наблюдаются существенные расхождения в оценке количества американских самолётов, участвовавших в первом бою.

Версия Нимица о 9 самолетах станет основной и прочно войдёт в историографию. О первой атаке 9 стратегических бомбардировщиков пишут С. Морисон [25, 154], Ван Дер Ват [21, 218 – 219], У. Лорд [24]. Но, согласно боевому донесению   22-ой авиагруппы, второго крыла морской пехоты США о. Мидуэй, в первом вылете было задействовано 10 самолётов В-17 [8, 1].

Получается, что в боевых документах США существуют три различные версии оценок состава первой ударной группы. Но при ближайшем рассмотрении вариант с 6 самолётами следует признать неверным, т.к. японские источники, в том числе созданные после войны, свидетельствуют в пользу 10 бомбардировщиков [15, 6].

Это достаточно странное обстоятельство; хорошо известно, что В-17 действовали обычно формациями в 9 самолётов (или кратное 9). В пользу этой цифры говорят доклад Нимица и описание сражения за Мидуэй, подготовленное военно-морской разведкой в1943 г. [14, 10]. В последнем чётко записано, что атака была произведена тремя эшелонами по три самолёта в каждом на высотках в 8000, 10000,12000 футов. Учитывая данное обстоятельство, никак нельзя согласиться с информацией о 6 или 10 бомбардировщиках.

Можно констатировать, что не просто сам факт первого боевого соприкосновения с противником вызвал у американских военных самые различные оценки, но даже определение численности собственной ударной группы породило сильный разброс мнений. В оценке результатов первой атаки военные США были далеко не единодушны.

Самая первая оценка нанесённого японским кораблям ущерба содержалась в радиосообщении с бомбардировщиков, которое записано в боевом журнале авиабазы Мидуэя: «17.00 попадание в линкор, близкий разрыв  у другого [линкора]» [23, 7]. Но в боевом донесении 22-ой авиагруппы, второго крыла морской пехоты США о. Мидуэй отмечено, что повреждения (по одному бомбовому попаданию) получили японский линкор и лёгкий крейсер [8, 3].

Третий вариант оценки нанесённых В-17 повреждений представил Нимиц, указав, что из 40 атакованных кораблей два (линкор или тяжёлый крейсер и транспорт) «были повреждены настолько, что выбыли из линии, окутанные огромными клубами чёрного дыма» [6, 1]. О ещё одном тяжёлом крейсере и транспорте главнокомандующий пишет как о «возможно повреждённых».

Такое разночтение выглядит несколько странным, если учесть, что все три версии основываются на одном источнике – показаниях пилотов. Видно, что Нимиц практически не проверил их, включив в свой доклад. Но уже через год, при подготовке описания сражения за Мидуэй, офицеры военно-морской разведки более тщательно подошли к этому вопросу.

В боевом описании1943 г. сообщается, что сильный зенитный огонь помешал пилотам точно определить полученные японскими кораблями повреждения, но пилоты уверены, что удалось повредить крейсер и транспорт, ещё один крейсер, возможно, получил бомбовое попадание в корму.

Только после окончания войны американские военные выяснили, что никаких повреждений японским кораблям 9 B-17 не нанесли. В показаниях комиссии по изучению стратегических бомбардировок США капитаны Такахиса, Кавагути, Аоки, Ватанабэ единодушно отметили, что бомбовых попаданий не было [1, 1–4; 13–15; 66–67.]. Переведённый и изданный в1947 г. отчёт адмирала Нагумо о сражении полностью подтвердил эти свидетельства [15, 6].

Капитан 1 ранга М. Футида в своих послевоенных мемуарах констатирует, что «попаданий не было, и транспорты продолжали движение». Но, несмотря на эти данные, и в современной историографии иногда встречаются описания первого нападения на японские корабли, в которых В-17 добиваются одного или нескольких бомбовых попаданий

Установленные подробности первой атаки быстро вошли в историографию. Так, в выпускной работе майора А. МакКензи удар стратегических бомбардировщиков 3 июня 1942 охарактеризован как безрезультатный [11, 44]. С. Морисон пишет, что «в действительности самолёты попаданий не добились» [26, 154]. Гордон Прандж назвал все атаки 3 июня «малорезультативными», а про первую иронично написал: «Когда шум боя стих, выяснилось, что ни одна из сторон не пострадала» [27, 252].

Таким образом, в течение 1942 – 1946 гг. оценка результатов первой атаки прошла путь от констатации существенного успеха (так можно расценивать данные о повреждениях 2 линкоров силами всего 9 самолётов) до утверждения об отсутствии результата.

Видно, что в оценке данного соприкосновения с противником Нимиц исходил из неверных данных, что неминуемо повлекло за собой неверные оценки всего первого дня боёв. Главнокомандующий характеризует результаты 3 июня следующим образом: «Один тяжёлый крейсер повреждён, другой получил лёгкие повреждения; один транспорт серьёзно повреждён, другой – легко» [6].

Эта неверная исходная информационная база в определении итогов первых контактов с японцами будет иметь далеко идущие последствия как для формирования оценок военных (что видно на примере описаний сражения, сделанных в1943 г.), так и на общественное мнение.

Уже к 12 июня1942 г. общественность США была в полной уверенности, что битву за Мидуэй выиграли армейские пилоты, а не флот. Благодаря публикациям в «New York Times» [12, 8], «Herald-Journal» [9, 1],  «армейская версия» сражения закрепляется как основная. «Wall Street Journal» сообщает читателем о «большой и решающей роли летающих крепостей в сражении» [22, 1]. Редакторы «Daily Boston Globe» публикуют героические рассказов армейских пилотов [7, 1].

На следующий день появляются аналитические статьи, где данная версия уже не подвергается никаким сомнениям. Так, Дрю Присон и Роберт Ален на страницах «Spokane Daily Chronicle» пишут: «Сражение за Мидуэй стало победой, прежде всего, благодаря воздушным силам армии. Базовые самолёты повернули прилив к победе» [13, 6].

Так, ошибочная информация о результатах первого боевого контакта повлияла не только на общие оценки военных США сражения Мидуэй, но оказала самое существенное влияние на общественное мнение, которое, благодаря эффективной пропаганде армии, при попустительстве флота, стало воспринимать Мидуэй как победу армейских тяжёлых бомбардировщиков.

И именно в результате всех усилий информационных служб армии, в кратчайший срок (уже в период 5 – 6 июня) удалось создать в американском обществе образ решающей победы на Тихом океане, «поворотного пункта» всей войны. Это воздействие оказалось настолько сильным, что прочно закрепилось в историографии США.

В данной статье, будут рассмотрены представление о советской коллективизации в средствах массовой информации США, в частности в газете «Chicago Tribune» (в сравнении с другими изданиями). Выбор газеты далеко не случаен, т.к. именно на Среднем Западе, специализирующимся на сельском хозяйстве, особенно внимательно следили за советскими аграрными экспериментами [4]. Следует отметить, очень интересными показались анализы реакции американского общество на начало данного явления. Чему бы ни были посвящены статьи: коллективизации как явлению, кулакам, народу- всюду прослеживаются единые маркеры: отсталость и неразвитость нашей страны.

Однозначным является факт того, что американскому обществу было весьма интересным наше развитие. Неоднократно мы можем встретить информацию, где упоминается, что в России строится  мощнейшая «машина советской власти». Надо отметить, американские представители чувствовали опасность в этом факте. Но, именно поэтому, они внимательно следили за взаимоотношениями внутри руководства страны. К примеру, в наиболее популярной газете Чикаго и американского Среднего Запада «Chicago Tribune» от 19 октября 1926 года было отмечено, что «Сталин попытался сформировать свою собственную  тайную организацию  в коммунистической партии и заговор с целью борьбы популярности Троцкого». При этом  факт констатируется, но никакой информации дополнительной, которая бы давала возможность представить весь политический театр советской страны, не предоставляется [4, 1926. October 19. P.5].

Американские средства массовой информации интересно было все: от политической борьбы до сельскохозяйственных операций. Что касается самой коллективизации, то тут в американских средствах массовой информации сложилось двоякое мнение: с одной стороны, они не понимали сущности коллективизации и все меры в рамках ее осуществления рассматривали как непонятные для них. Но более распространена была иная точка зрения. Во многих газетах неоднократно указывалось, что это было вынужденное явление, которого советской экономике было не избежать. Причем удивляет сама категоричность и убежденность в данном мнении. Даже  отечественная историография и на сегодняшний день не может дать категоричного ответа: коллективизация- это вынужденное явление или действия власти, рассматриваемые как просто один из способов поднятия экономики. Американское же общество было убежденно в ответе на данный вопрос.  К примеру,  в уже упомянутой нами газете «Chicago Tribune» от 1 апреля 1931 имеет  место статья, которая посвящена именно коллективизации. В ней указывалось,  что «коллективизация  была  неизбежным шагом в коммунизации России советским правительством». Проанализировав содержание данной статьи, мы можем сделать вывод, что американское общество считало коллективизацию не только неизбежным шагом, но и объясняло, что если бы не коллективизация, то советской экономике бы «наступил скорый крах». В статье подробно описано как происходили «войны на кулаков», весьма интересным является факт, что они внимательно следили за тем, в каких размерах и как развивалась коллективизация  и каковы при этом были цены на зерно [4, 1931. April 1. P.16]

Теперь интересно разобраться что такое коллективизация как понятие в глазах американского общества. Первые замечания в средствах массовой информации  по данному поводу мы обнаружили, как же написали выше,  в 1 из региональных изданий «Chicago Tribune» в апреле 1931 года. Но лишь через год, были отмечены временные рамки данного процесса в советской стране. То есть они представляли себе, что это вынужденные меры, что они связаны со значительными изменениями, но как давно это все проходит в СССР было неизвестно. И лишь в  1932  году появилась информация, что данные мероприятия проходят с 1928 года. Причем, коллективизацию они уже  называет не «вынужденные мероприятия», а «фундаментальные  изменения в советской сельскохозяйственной жизни». Средства массовой информации достаточно подробно описывали кто занимается организацией данного процесса, неоднократно упоминали о Совете народных комиссаров и значении ЦК коммунистической партии в отношении данного вопроса [4, 1932. May 8. P.19].

Следует отметить, что американские СМИ и до коллективизации держали пристальное внимание на нашем развитии,  наблюдается попытки даже создавать какую-либо статистику, которая бы давала возможность лучше представлять американскому обществу жизнь на территории советского союза. Так, например, в одном из номеров той же газеты еще в 1929 году есть публикация, где авторы статьи информируют своих читателей о том, что СССС вводит в работу около 5000 совхозов. Причем, мы видим, что они констатируют этот факт, но никак его не связывают с коллективизацией. Лишь спустя  время, в конце 1932 года будет отмечено, что совхозы- это одно из составляющих коллективизации. Но, напоминаем, что произойдет это спустя 3 года [4, 1929. February 18. P.10]

Кроме этого, есть и более ранние заметки по поводу «конкретных признаков изменения в советской аграрной политики», но, опять же, с коллективизацией они это никак не связывают [4 1929. February 4. P.5].

Если о начале коллективизации американские  средства массовой информации освятили спустя время ее действительного начала, то удивительно быстро они среагировали на ее окончание. В 1930 году, когда еще они не понимали сущность понятия «коллективизация» они полностью были уверены: операции в рамках реализации коллективизации уже закончены. Об этом есть статья в одной из крупнейших американских газет, основанной Александром Гамильтоном – «New York Post». Отсюда же следует отметить совершенно разную временную реакцию американских средств массовой информацию о коллективизации. То есть одни в 1930 году писали о окончании некой процессии, которую в советской России, по их словам именовали коллективизацией. Другие же издания еще не были осведомлены окончаниям этого процесса, а лишь пытались объяснить что такое творится с советским сельских хозяйством [9].

Те, кто занимали первую позицию отношения к коллективизации в СССР, не понимали сущность этого явления и отмечали отрицательные результаты данного процесса [7]. Так, например, в одном из средств массовой информации Бингемтона отмечались отрицательные последствия коллективизации  и неспособность советских властей накормить свою страну. Более того, в статье отмечено, что коллективизация не оправдала себя [5].

Кстати, следует отметить, что похожую точку зрения заняла и другая государственная газета штата Нью-Йорка- «Oswego Palladium», в которой значительно позже было отмечено, что коллективизация не принесла никаких положительных результатов. Она создала голод в стране и все советские крестьяне были за  «освобождение от принудительной коллективизации». Тут же они отмечают, что коллективизация-это ни что иное как приманка для «советских фермеров», это один из способов ограничения властью их индивидуального роста. По их мнению, власть боялась роста сельских хозяйств, в следствие чего они могли быть неуправляемыми, и, поэтому, властью была и придумана коллективизация [10].

Похожей точки зрения придерживалось и другое издание считавшее, что коллективизация породила «большой сплошной провал коммунизма» и считала коммунистические догмы совершенно бессмысленными в развитии сельского хозяйства [13].

Не стало оппонентом и следующее издание- «The Mount Vernon News» считавшее, что «коллективизация- ошибка в действиях Иосифа Сталина, которая породила множество длительных трудностей». Надо отметить, что данный материал играл немалую роль в выпуске тиража, так как занимал весь разворот одной из главных страниц, что говорит об актуальности данной проблемы в сознании общества того времени [8]. В 1933 году было опубликовано, что окончена коллективизация в нижнем и среднем Поволжье и  не позднее, чем через год будет окончена коллективизация остальных зернопроизводящих районов, причем в массе это пройзойдет уже к осени 1933 года [6]. Совсем немногие издания придерживались мнения, что коллективизация «частично успешна», то есть ее последствия как имеют свои плюсы, так и минусы [5]

Американские средства массовой информации во многом не понимали сущности и эффективности действий, которые реализовывали коллективизацию. Они утверждали, что объеденные хозяйства не смогут долго существовать, если процитировать фразу из статьи, то в ней утверждалось: «коллективизация не будет работать. Планы, изменение фермы бессмысленно» [11].

Другие же, кто считал коллективизацию как исключительно положительное явление сыпали цифрами, что 8250000 крестьянских семей были коллективизированы и что это можно считать маленькой победой в развитии сельского хозяйства. Нехватку продовольствия называли кратковременными трудностями [4, 1931. March 4. P.28]. Была  даже обнаружена информация, которая говорила, что в советском государстве было много рекламы, сильной пропаганды и «миллионы земледельцев были добровольно включены» в коллективизацию. Что  показывает совершенно иное видение данного процесса [12]

Следует отметить, что американские средства массовой информации следили не только за коллективизацией, как процессом происходящим в жизни, но и пристально наблюдали за изменениями в наших средствах массовой информации. Неоднократно в американских статьях мы встречали: « В СССР вчера было опубликовано…», «в газете «Правда» написано, что…». Интересуясь процессом коллективизации, но не имея желаемого  объема  информации, они черпали ее из основного ежедневного печатного средства массовой информации- газеты «Правда». Следили за сведениями агентства ТАСС, откуда и узнали в 1928 году о том, что было расстреляно 30 кулаков за оппозицию правительству. Как было отмечено «эти создавали огромные трудности  при сборе зерна, за что и были расстреляны». Важно отметить, что американское общество не понимало во многом причину расстрелов. Американские средства массовой информации были сторонниками того, что тут скрыта некая политическая причина, более сложная и скрытая от всего общества, за отказ отдавать зерно крестьяне расстреливаться не могут.  Хотя самое понятие «кулаки» они трактовали весьма верно: кулаки-богатые крестьяне [4, 1929. October 29. P.17]

Ознакомившись с американскими публикациями средств массовой информации мы пришли к интересному выводу: они выявили когда началась коллективизация, они определили даже момент ее окончания, что отметили как «конец войны с богатыми  крестьянами», но вот что такое коллективизация– так однозначного ответа дать и нельзя [4, 1930. March 25. P.2.]

Можно отметить, что коллективизация была очень интересным объектом исследования для средств массовой информации, но нельзя отмечать, что все издания были одинаково заинтересованы в исследовании данного явления. Одни писали лишь о «каких-то изменениях» в политике советской страны, другие выделяли лишь характер коллективизации. Были и те, кто давал оценку происходящим событиям, при этом даже и не отслеживая информация о данном явлении систематично.  Углубленная заинтересованность в данном вопросе была лишь у узкого круга изданий. Сами же издания делились на 4 группы:

1) Отрицательное отношение к коллективизации.

Придерживались точки зрения, что коллективизация нанесла лишь урон  и пагубные последствия советской экономике. Данная группа является самой объемной, по числу входивших в нее изданий.

2) Положительное отношение к коллективизации.

Видели коллективизацию как вынужденные меры, которые за собой несли положительные последствия.

3) Двоякое отношение к коллективизации.

Относились к тем, кто видел  коллективизацию в чем-то необходимой, в чем-то специально надуманной властями и  отрицательной в своих последствиях.

4) Нейтральное отношение.

Не принимали никакую из вышеперечисленных сторон. Изредка писали о происходящем, не особо углубляясь в процесс.

Имя Э. По в западной культуре занимает исключительное место. Он был настоящим популяризатором символизма. Силами автора этот сложный жанр смог занять собственное место в массовой культуре [1, c. 1]. Другое главное достижение По в том, что он смог придать изысканный и благородный вид жанру малой, мистической литературы. Конечно, были и до По авторы работавшие в этом жанре. Были и мистики. Но именно По смог сделать жанр ужаса и мистику интеллектуальной, но при этом атмосферной [3, c. 1].

По не стремился придать страху конкретный образ, как это делали до него. В его работах присутствуют «ходячие источники страха», но они лишь символы. По взывает к ним, обращаясь вглубь человеческой психики, где дремлют потаенные, почти животные страхи. Если говорить о том, на кого повлиял По, в первую очередь следует обратить внимание на Г. Лавкрафта.

Лавкрафт был творцом двух ведущих тем американской литературы ужасов: пробуждающегося древнего зла и грядущего конца света. Некоторые исследователи  даже выделяют особый поджанр – Лавкрафтовские ужасы. В его творчестве сложившаяся литературная традиция игнорирует все общепринятые нормы. Основные работы, посвященные творчеству Г. Лавкрафта, выходили в литературных журналах, делающих ставку на жанре ужасов, и только единицы — в академических изданиях. До сих пор, не существует признанных авторитетов в изучении творчества Г. Лавкрафата, принято выделять лишь любительские работы, которые ему посвящены, несмотря на их научность и глубину.

Часть критиков говорят, что автор стал истинным классиком и авторитетом “фэн-культуры”. Косвенно эту мысль подтверждает и тот факт, что Г.Лавкрафт сам сформировал круг авторов, которые вместе с ним составили целую школу в данном жанре. Это в первую очередь такие авторы, как О. Дарлет, Ф. Лейбер, Р. Кэмпбелл, Л. Картер, Р. Блох и многие другие [1, c. 35].

По мнению некоторых критиков, главной идеей писателя было постулирование наличия в мире “Великих Древних” — богов и бесов, агрессивных человеку [2]. Приведенная Г. Лавкрафтом “психоаналитическая систематизация подсознательных ужасов” оказалась чрезвычайно привлекательной для массового читателя, предвосхитив взрыв популярного жанра ужасов в послевоенные десятилетия [19, c. 45]. В послевоенное время наследие Г. Лавкрафта наиболее ярко сказалось в творчестве его последователей, которые создали издательство “Аркхэм-хауз” [2]. Это издательство создавалось с целью популяризации творчества Г. Лавкрафта.

В 50-е годы традицию Г. Лавкрафта продолжил У. Бэрроуз, создав роман “Обед нагишом” [12]. “Психопат” Р. Блоха является одним из ярких воплощений лавкрафтовской традиции [11]. А после экранизации Хичкока роман стал знаковым в массовой культуре Америки.

Однако жанр “ужаса” в 50-е годы, равно как и в 40-е не был уже столь распространенным. Относительно стабильные 50-е годы давали скудный материал для литературы ужаса, но в следующее десятилетие ситуация кардинально изменилась. И здесь, ключевую роль играет книга Х. Селби “Последний поворот на Бруклин” [5].

В 60-е годы происходит расцвет творчества Ш. Джексон, которая стала одним из самых мастерских писателей психологических ужасов. Роман “Призраки Хилл-Хауса” был прототипом для «Сияния» С. Кинга [11].

Истинным явлением в литературе жанра ужаса 60-х становится роман А. Левина “Ребенок Розмари” [4]. 70-е годы прошли под знаком романа У. Блетти “Изгоняющий дьявола” [10]. Данная книга породила огромую армию подражателей.

Начиная с “Кэрри”, крепко захватит основные позиции в жанре ужасов С. Кинг и, почти все считают, что все 70-е были проведены, в тени творчества сего писателя [17]. Кинг не только популяризовал литературу ужасов, но и доказал, что она может приносить большие доходы. Хотя С. Кинг начал свою карьеру с произведений “канонической” научной фантастики, в дальнейшем он перешел на литературу ужаса.

Кинг великолепно продумал в собственном творчестве архетип «зло вовне», продолжив начатую еще до него тему одержимости. Другие известные архетипы жанра, будут также присутствовать в творчестве С. Кинга. Эта и тема вампиризма и тема оборотней и многие другие. Достаточно ярко представит он различные образы “детей-чудовищ”. Также тема “зла внутри” предстанет в творчестве писателя в виде всевозможных психических аномалий, в облике раздвоенной человеческой личности, например как в романе “Мареновая роза” [18].

Тем не менее, в соотнесенности с романтической традицией С. Кинг далеко не одинок и, нельзя не упомянуть роман Р. Маккамона “Наследие Ашеров” [20]. Уже само название указывает на Э. По и его “Падение дома Ашеров” [21]. На 70-е приходится расцвет другого восхитительного писателя в жанре ужаса, П. Страуба. Его роман “История призрака” является прекрасным продолжением готической традиции [22].

В течение следующих полутора десятков лет наиболее серьезную позицию в рамках жанра “ужаса” занимает направление сплаттерпанк. Сам термин впервые появился в литературном языке в 1986 году с целью описать самую агрессивную ветвь жанра ужасов [14, c. 1]. Впрочем, до этого уже была предпринята попытка классификации литературы жанра «хоррор». В первую категорию писателей, оцененную критиками как высокохудожественную, были отнесены произведения тех авторов, которые в своем творчестве использовали традиции По и Лавкрафта. Все остальные произведения, не соблюдавшие каноны готического романа, оценивались не иначе как беллетристика, созданная на потребу публике. Но с появлением в 1984 году “Книг Крови” Клайва Баркера ситуация начала меняться [6].

Благодаря новым авторам, жанр ужасов расширил свои эстетические грани. Теперь прямолинейные сцены насилия, которые обозначались раньше как мусор, стали изображаться в стилистике элитарной культуры. Они описывались превосходным отточенным  языком образов, включающим в себя колоритные элементы черного юмора. В это же время возникли бесконечные дискуссии между представителями классического ужаса и представителями ужаса неспокойного. До настоящего времени никто и не смог до конца определить: является ли сплаттерпанк новым движением в жанре ужаса или проявлением особой, жесткой манеры письма [14, c. 4].

Чтобы понять все сложности нового явления в современной американской литературе ужасов, следует обратиться к анализу творчества К. Баркера. Причина успеха писателя прежде всего состоит в его глубоких познаниях в области классической литературы. Они великолепно сочетаются, с любовью к кинематографу и с традиционной театрализованностью. Налучшие произведения К. Баркера показывают великолепную авторскую технику, виртуозность стиля. “Книги крови” незамедлительно принесли создателю ошеломляющий триумф, а в течение шести следующих лет писатель превратился в творца бестселлеров международного уровня. С. Кинг заявил в одном интервью, что видит будущее жанра ужасов именно в К. Баркере.

В 1987 К. Баркер издает очередное свое произведение “Сотканный мир” [9], который, несмотря на весь гротеск писателя, больше походит на классические произведения Дж. Толкина, чем на роман ужаса. Это принесло немалое раздражение в среде поклонников писателя. Однако К. Баркер сделал решительный ход уйдя в другую область, он занялся режиссурой,  продюсерской деятельностью и написанием сценариев. Его новый род занятий получил свое воплощение в фильмах “Восставшие из ада”, “Покоренные адом”, “Рожденные ночью”. Баркер даже принимал участие в создании нескольких компьютерных игр. Но от литературы писатель все равно никуда не ушел и даже во время работы над кинофильмами опубликовал новеллу “Сердце во власти ада” [8] и роман “Кабал [7].

Если сравнивать Баркера с Кингом, то можно сказать, что Кинг более традиционен, ставит во главе своих произведений семейные психологические проблемы среднестатистического американца, неизменно используя клише старых готических романов. Баркер же, напротив, стремится изо всех сил революционизировать жанр и писать не о представителях среднего класса, а об изгоях общества. Он создает своеобразное сочетание сразу же нескольких жанров [13, c. 2].

Другими представителями движения сплаттерпанк считается Дж. Скипп и К. Спектор. Однако ни в коем случае нельзя говорить, что все писатели этого нового направления в жанре ужасов схожи друг с другом [14, c. 17]. Творчество Дж. Скиппа и К. Спектора, по сравнению с К. Баркером, является более традиционным, где добро всегда побеждает зло. На их творчество огромное влияние оказал С. Кинг. Как раз благодаря его воздействию, можно говорить о том, что Дж. Скипп и К. Спектор в рамках сплаттерпанка создали человеческие характеры, отличающиеся правдой жизни и глубоким психологизмом, несмотря на весь мистический контекст [15, c. 27].

В заключении, стоит сказать, что литература ужасов в XX веке стала неотъемлемой составляющей части жизни не только США, но и всего мира. Каждый год выходит огромное количество сборников, выпускаются специализированные журналы, не только профессиональные, но и любительские. Литература ужасов воспринимается как полноправная составляющая культурного процесса. Она соответственно активно изучается и издается. Выходят авторитетные научные исследования, анализирующие как творчество великих мастеров жанра, общую проблематику жанра и его взаимосвязь с другими видами литературы и искусства, так и откровенно коммерческую литературу. Лучшие произведения литературы ужасов продолжают будоражить сердца читателей, будят их воображение и мысли. Невозможно исключить литературный жанр ужасов из духовной жизни современного человека точно так же, как нельзя исключить чувство страха из человеческой психики. Эта литература помогает заглянуть вглубь себя, разобраться в себе. Понять, что мы знаем о себе и об окружающем мире.

В 1934 г. Д.И. Шаховский опубликовал статью, в которой наиболее полно отражаются взгляды П.Я.Чаадаева на крепостное право в России [7]. Крестьян, он не без повода называет, несчастными, но один из немногих, Чаадаев в своих рассуждениях по поводу крепостного права идёт намного дальше. Он считает, что крепостное право в России наносит наибольший урон тем, кому на первый взгляд, оно наиболее выгодно. Называя крепостных крестьян рабами, он пишет, что крепостное состояние наиболее выраженно на себе несут рабовладельцы, причём рабство свободных более гнусно и опасно. Крепостное право Чаадаев считает всеобщим источником развращения русского народа, который порождает бедствие для раба и испорченность для рабовладельца. Такое внимание к крепостному праву Чаадаева объясняется тем, что он везде в России видит отпечаток рабства: в нравах, стремлениях, образовании, вплоть до самой свободы [3. C. 12 – 14].

Но в чём же выражается пагубное воздействие крепостного права на людей, казалось бы, получающих от этого пользу? В этом вопросе следует обратиться к чаадаевскому пониманию русской истории. В первом философическом письме он описывает русскую историю так: «Мы имеем блистательные страницы истории. Но разве эта история наша? Разве это история русского народа? Нет! Это история государства Русского, это история царей русских…Кто действовал у нас единственно и исключительно, кто мыслил, кто трудился за нас? Царь…». Таким образом, Чаадаев сопоставляет историю России с историей отдельных правящих русским государством личностей и это очень огорчает его. Его огорчает то, что русскому народу не дают свободного волеизъявления и народ обязан жить так, как того пожелает тот или иной царь, не принимая ко вниманию реальное положение дел в обществе. «Россия – целый особый мир, покорный воле, произволению, фантазии одного человека, – именуется ли он Петром или Иваном, не в том дело; во всех случаях одинаково, это – олицетворение произвола». По мнению Чаадаева, люди привыкшие к порабощению других, также позволяют порабощать себя, считая это исторически сложившейся нормой, которая берёт своё начало с татаро-монгольского ига. Здесь было бы уместно привести цитату по поводу развития социально-политической истории России из первого и самого, пожалуй, знаменитого философического письма Чаадаева: «Сначала – дикое варварство, потом грубое невежество, затем свирепое и чужеземное владычество, дух которого позднее унаследовала наша национальная власть» [8. C. 111]. В этом вопросе мы плавно перешли к мнению Чаадаева по поводу абсолютизма и самодержавия.

Чаадаев считал, что недовольство народных масс своим положением, так и останется тихим недовольством, пока русский человек не начнёт мыслить. Тем самым, Чаадаев хулит русский народ, чего никак нельзя было делать. Критиковать своё, кровное, родное было из рамок вон выходящим. В беседах с Чаадаевым, Герцен позже выскажет их общую мысль: « Национальная черта русского характера – поиск не просто повиновения, но вида беспрекословной подчинённости». Чаадаев считал, что царское правительство вредит самому себе, по этому поводу Гершензон писал: « Чем больше он [Николай II] стеснял внешнюю свободу, тем больше энергии скоплялось внутри, и чем ожесточённее он гнал мысль, тем сильнее она возбуждалась». И Чаадаев, недовольный работой государственных органов, по этому поводу высказывался так: «Человеческое достоинство и независимость мнений преследуется в России гораздо ретивее, чем взяточничество и воровство». Критикуя сам подход, связанный с криминализацией идей, а не поступков, Чаадаев рассказывает историю о том, что на допросе, связанном с опубликованием философического письма в  журнале «Телескоп», его даже забыли спросить является ли он автором данного произведения [6. C. 13]. Из этой истории, Чаадаев делает вывод, что правительство преследует не поступок автора, а его мнения. Кратко и лаконично Чаадаев описывает работу таких учреждений: «Учреждения законодательные, политические, юридические и прочие подобные нужны единственно для поправления вреда ими же сделанного». «Смиренномудрие» и покорность властям, Чаадаев расценивал как величайшее бедствие русского народа. Об этом бедствии позже скажет русский литературовед А. Пыпин: «В целом, лестница управления представляла ряд ступеней администрации, почти беззащитной жертвой которого было управляемое общество и народ. Дела обыкновенно шли прекрасно на бумаге, но никто не сверял эти бумаги с действительностью». По этому поводу сам Чаадаев высказал короткую, но глубокую и ясную мысль: «Христианский народ в 40 миллионов душ пребывает в оковах». Но в общем молчании, Чаадаев обвиняет не только преследование властями свободного выражения мнения, но и нежелание русского народа этому мнению придавать гласность. Пётр Яковлевич, не без горечи для себя, констатирует отсутствие в русской действительности интереса к глубокому философствованию, бесплодность мысли, нежелание бороться за свободу мнений. Здесь было бы уместно вспомнить один его замечательный афоризм: «Во Франции на что нужна мысль? – Чтобы её высказать. В Англии? – Чтоб привести её в исполнение. В Германии? – Чтоб её обдумать. У нас? – Ни на что! И знаете ли почему?». Чаадаев оставляет этот вопрос без ответа дабы дать русскому народу пищу для размышлений и лишний повод задуматься о положении дел в своём государстве [1. C. 15].

В первом философическом письме и в ряде других, Чаадаев обращает особое внимание на духовную жизнь людей. Умственный прогресс, прогресс в образовании, внедрение передовых идей в жизнь заботит Чаадаева при взгляде на современное российское общество. Он считает, что русский человек не умеет мыслить, не умеет идею претворить в жизнь и от этого и тянется нить его неисчисляемых бед. «У нас нет развития собственного, самобытного, совершенствования логического. Наши умы не бороздятся неизгладимыми следами последовательного движения идей, потому что мы заимствуем идеи уже развитые» – пишет он в первом философическом письме. Большая часть российского общества ужасно оскорбляется, ознакомившись с данными строками, потому что понимает, что Чаадаев пишет именно о них, но ничего, кроме критики в его адрес и присваивания статуса сумасшедшего предложить не может. Но Пётр Яковлевич не просто с целью оскорбить русский народ так отзывается о нём, а с целью побудить его к способности мыслить и искренне верит, что такое время настанет: «Впрочем, настанет и пора рассуждений, они прибудут по зимнему пути…». Чаадаев даже конкретно указывает каких идей он ждёт от российского общества: прогрессивных, истинных. Это идеи долга, справедливости, права, порядка. Отнюдь, он не был ненавистником своего Отечества, как считали многие его современники. Он был тем, кто силой своей истины пытался помочь своим соотечественникам встать на новые рельсы развития своей мысли. Особенно удручало Чаадаева то, что в России только открываются истины давно известные у других народов, а «то, что у других народов давно вошло в привычку, в наши головы приходится вбивать ударами молота». Но уже в первом философическом письме, Чаадаев выступает против слепого, поверхностного, дурного подражания иностранцам, считая, что параллельно удивительным успехам на стезе следования достижениям просвещённых народов в России произросли лихоимство и неуважение к гражданским узаконениям, угождение власть имущим, погоня за чинами, честолюбие, ослабление родственных и семейных связей, отсутствие патриотических чувств. И, к сожалению, были люди, которые воспринимали все высказывания Чаадаева буквально и не стремились узреть то хорошее, что сулит нашему государству великий философ [3]. А меж тем, в 1855 году, в письме к Тургеневу, мы можем прочесть и такие строки: «Я держусь того взгляда, что Россия призвана к необъятному умственному делу; её задача – дать в своё время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе».

Исходя из соображений нравственного совершенствования народов и обеспечения их единства, Чаадаев отдаёт предпочтение духовному началу, а не власти, опирающейся на силу и сеющую рознь между людьми. Он был сторонником просветительства, но просветительства не только правителей и их приближённых, а по возможной мере, всего народа. Хоть, Чаадаев и хотел перемен в России и близко общался с руководителями тайных декабристских обществ, он не был сторонником революции. Это предположение можно обосновать, сославшись на статью Чаадаева, которая в своё время вызвала много бурных споров. Речь идёт о статье «1851». В отрывках она широко цитировалась, например, в статье Ф.И. Берелевич в 1940 году, а в 1960 году была опубликована западногерманским историком П. Шайбертом. В своей статье Чаадаев даёт оценку переворота Наполоена III и высказывает своё предпочтение русской династической монархии перед монархией, установленной штыком, но обособляясь от сравнения с Западной Европой, Чаадаев всё же осуждает монархический образ правления. В данном контексте, было бы очень интересно привести цитату из данной статьи, касающейся соотношения понятий «демократия» и «порядок»: «Очень ошибутся, я полагаю, те, которые подумают, что необыкновенные события, только что произошедшие во Франции, совершались в пользу принципа порядка. Ими воспользуется одна только демократия конституированная, организованная в постоянный факт. Я не говорю, чтобы демократия была по необходимости не совместима совсем с порядком, но думаю, что в настоящее время торжествует вовсе не принцип порядка, а одна демократия».

Чаадаев прямо не описывает картину идеального образа жизни людей, наилучшую форму правления. Но он, посредством своей критики тех или иных политических явлений существующей системы, явно устраняет их из политического устройства будущего. Чаадаевская критика российских порядков – одновременно и указание на непреходящие ценности, необходимые для развития цивилизованных наций. В обществе будущего, по его мнению, не должно быть места насилию над народом, порабощению какой либо его части, посягательствам на свободное развитие мысли. Единство народов, а не рознь между ними, слияние душ и различных нравственных сил мира в одну – вот идеал Чаадаева. Он видит силу лишь в духовном и нравственном развитии народа, а в существовании политической силы видит одни лишь негативные последствия. Существование на данный момент политической власти, Чаадаев расценивает, как «временное лекарство временному недугу» до тех пор, пока человек русский не начнёт мыслить. Чаадаев всегда отдавал предпочтение верховенству знаниям и знающим [5].

Закон, по мнению Чаадаева, порождается объективными условиями и тем самым, он даёт понять своё отрицательное отношение к позитивному закону. «Закон только потому и закон, что он не от нас исходит». Идеал Чаадаева – это не жизнь по законам, придуманными людьми, а жизнь по воле разума, в полном согласии с природой и требованиями социальности, с необходимостью диктуемыми условиями общественного развития. При такой точке зрения, совершенно исключается из идеала абсолютная монархия, которая отражает волю только одного человека. Но из письма к А. И. Тургеневу, можно сделать вывод, что форма правления для Чаадаева вообще не имеет значения, «лишь бы человеческий ум приобрёл свою наивеличайшую энергию». И всё-таки, Чаадаев более склонен к образу правления, который ориентируется на наилучших, избранных и отвергает непосредственное волеизъявление народа. В этом же письме, он отвергает поиск разума «в толпе». Истина, по его мнению, «возникает не из толпы, а из среды выбранных или призванных». Он не видит в Российской публике носителя истинных идей [4].

Сложно говорить посредством чего сложились именно такие воззрения Чаадаева на государство и государственную политику. Можно предположить, что ему импонировали мысли Гераклита, Пифагора, Платона и других приверженцев правления лучших, знающих, мудрых. Может быть, он как и другие участники Отечественной войны 1812 года, вынес из неё в своей голове «лучший мир», который увидел в то время в Европе. Многие люди, знающие Чаадаева лично, например, А.С. Пушкин высказывались о нём как о выдающемся и очень смышлённом человеке. Не исключено, что запрет на преподавание естественного права и свободного выражения мнения народа породило интерес Чаадаева к вопросам государства и права. Вполне вероятно, что так подействовала на него беседа с Александром I в Троппау, а может и многочисленные заграничные поездки философа. Но факт остаётся фактом – Чаадаев оставил след в истории и его труды до сих пор изучают не только учёные различных сфер, но и люди, просто интересующиеся историей своей Родины.