Митинги солдат в Петрограде в 1917 г.

Отдаленным началом Гражданской войны стала Февральская революция 1917 г., когда пролилась первая кровь и велась вооруженная борьба. В марте 1917 г. всю страну охватила революционная эйфория краснобантового единения. Массы граждан, высказывая свое положительное отношение к свершившимся событиям, активно участвовали в различного рода митингах и демонстрациях. Современник вспоминал: «Все закружилось в бурном потоке ликования. Горожане, нацепив красные банты на грудь, собрались на площади, обнимались, поздравляли друг друга. Потом построились в колонну и распевая  «Марсельезу», стали маршировать по городу»[1]. На фоне этих митингов в городах были разоружены городовые и стражники различных государственных ведомств. Рабочие и солдаты начали расправу над жандармами и полицейскими, которых арестовывали и избивали. В ходе демонстраций во многих городах были разгромлены здания полиции и другие государственные учреждения. Наибольший размах столкновения получили в Петрограде, где только 23 марта в результате уличных боев и столкновений было убито 169 человек и ранено 1000 чел.[2] Практические сразу после Февральской революции и отречения Николая II от престола, началось преследование офицеров солдатами и матросами. Так, на Балтийском флоте были убиты командующий флотом адмирал А.И. Непенин, комендант Свеаборгской крепости В.Н. Протопопов, командиры 1 и 2-го флотских экипажей Н.В. Стронский и А.К. Гирс, такая же участь постигла начальника штаба Кронштадтского порта адмирал Г.И. Бутакова и командира Кронштадтского порта адмирала Р.Н. Вирена, и других офицеров[3]. Некоторые офицеры, не желавшие сносить глумления солдат заканчивали свою жизнь самоубийством. Мартовские события 1917 г. могли стать началом крупного вооруженного столкновения в столице. Так, для подавления революционных беспорядков в Петрограде с фронта был выдвинут довольно крупный отряд генерала Н.И. Иванова, подготовлены были и другие значительные воинские силы[4]. Но эти части так и не дошли до столицы, что еще более развязало руки революционным массам.

С момента Февральской революции можно четко обозначить линию социального противостояния, царившего в атмосфере ненависти и вражды между различными социальными группами. Именно события февраля послужили началом эскалации гражданской войны и насилия. В.В. Шульгин в своих мемуарах оставил весьма эмоциональные, но четко раскрывающее суть происходящего в те дни воспоминания. «Черно-серая гуща – солдаты, рабочие, интеллигенты – просто люди затопили вязким человеческим повидлом зал за залом. Выплывали все новые и новые лица… Но сколько их ни было, у всех было одно лицо: гнусно-животно-тупое или гнусно-дьявольски-злобное. Боже, как это было гадко!.. Так гадко, что, стиснув зубы, я чувствовал в себе одно тоскующее, бессильное и потому еще более злобное бешенство… Пулеметов – вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя…  Увы – этот зверь был… его величество русский народ…»[5]. В условиях революционной вседозволенности, накопившееся озлобление масс выплеснулось на улицы городов, неся за собой погромы и насилие. Максимилиан Волошин 12 марта 1917 г. под впечатлением происходящих событий в Москве записал следующую фразу: «Внезапно и до ужаса отчетливо стало понятно, что это только начало, что Русская Революция будет долгой, безумной, кровавой, что мы стоим на пороге новой Великой Разрухи Русской земли, нового Смутного времени»[6].

Митинги солдат в Петрограде в 1917 г.

Положение в армии и в первую очередь на фронте в первые месяцы революции было несколько иным. Солдатские массы в условиях военного времени смогли сохранить относительную дисциплину и заняли выжидательную позицию. П.Н. Милюков впоследствии писал: «что первый месяц или полтора после революции армия оставалась здоровой»[7]. В это же время члены Государственной Думы Н.О. Янушкевич и Ф.Д. Филоненко в своих докладах с фронта отмечали: «Всевозможные слухи породили известную дезорганизацию в «зеленых» частях, где мужики. В частях более революционных ни чего подобного не было. Там и с офицерами уживаются очень хорошо»[8]. Настроение армии весной 1917 г. достаточно точно выразил Н.Н. Головин: «Солдаты чего-то ждут. Где-то в их глубине шевелились чисто эгоистические устремления: получить землю у помещиков, ограбить «буржуя», уйти с фронта домой. Но задерживающие начала надтреснутой, но еще не развалившейся государственности сдерживали анархические тенденции, заставляя их укрываться в подсознании»[9]. Но такое мирное положение дел не могло продолжаться долго. Огромную роль в дезорганизации воинских частей сыграл приказ № 1 Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов в соответствие с которым любая воинская часть должна была подчиняться только Советам, роль офицеров практически сводилась к нулю. Все оружие переходило в распоряжение и под контроль ротных и батальонных комитетов и не выдавалось офицерам, даже по их требованию[10]. Сам приказ № 1 и

Приказ № 1 Петроградского Совета

активная социалистическая агитация во многом определили настроение и поведение солдат на фронте, которое под воздействием собраний или провокационных слухов стихийно менялось. В письме главнокомандующему Северного фронта генералу Н.В. Рузскому от 23 марта 1917 г. командир 5-й армии А. Драгомиров писал: «Три дня ко мне приходили полки, стоявшие в резерве с изъявлением своей готовности вести войну до конца, выражали готовность по первому моему требованию идти куда угодно и сложить головы за родину, а на ряду с этим крайне неохотно отзываются на каждый приказ идти в окопы, а на какое-либо боевое предписание, даже на самый простой поиск, охотников не находится, и нет ни какой возможности заставить кого-либо выйти из окопов… Все помыслы солдат обращены в тыл»[11]. В это же время начальник 182-й пехотной дивизии генерал-майор Попов в рапорте отмечал: «…начиная с 1 марта, я во всех полках по очереди собирал батальоны, роты и целые полки, иногда по несколько раз, смотря по боевой обстановке… В большинстве случаев после длительных переговоров, объяснений всякие волнения успокаивались, полки становились на позиции и доблестно несли боевую службу. Но с каждым днем все чаще появлялись недоразумения по пустякам в сущности, но грозные по характеру, все больше и больше нервировались солдаты и тем более офицеры… Но без сомнения агитация планомерная, рассчитанная и скрытая ведется весьма энергично, нервы солдат натянуты до озлобления; только что успокоенная часть, после личных бесед со мною или командиром полка, через день-два-три вдруг вспыхивает по какому-нибудь новому инциденту, самому пустому»[12]. Активная агитация пацифистских идей среди уставшей от войны солдатской массы и распространение соответствующей литературы и прокламаций находили самую активную поддержку. Солдаты все чаще отказывались исполнять распоряжения своих командиров. Солдат М. Лезин вспоминал: «В это время лозунг «Долой войну, Долой чечевицу, Долой царя, Долой офицеров» приводил солдат в возбуждение»[13]. Все тяжелее было командирам удерживать свои части в повиновении. В этих условиях положение дел на местах во многом зависело от субъективного фактора. Если офицеры проявляли терпение и выходили к солдатам с беседами, то в тех частях еще продолжала поддерживаться относительная дисциплина. Но порой отдельные командиры, не желая признавать происходящих изменений в стране, занимали откровенно анти солдатскую позицию и прибегали к различного рода угрозам, что приводило к стычкам солдат с офицерами. В отчете депутата Государственной думы Н.О. Янушкевича указывалось на такой момент: «…между прочим, он (один из штаб-офицеров – авт.) сказал: «Все-таки я эту сволочь сек и буду сечь, а если он что-нибудь сделает, то я всыплю ему 50 розг!» Перед этим как раз было собрание солдат, я вижу, что солдаты не расходятся. Я их спрашиваю, почему они не расходятся, а они говорят: «Мы думали, что он вас арестует, он сторонник старого строя. Он вчера грозил расстрелом за снятие портрета. Уже казаков сотня была приготовлена, и мы бы его сразу…»[14].

В знак протеста затянувшейся войне, солдаты все чаще стали прибегать к братанию с немцами, пренебрегая запретами своих командиров, что еще более дезорганизовывало армию. Активному братанию русских солдат способствовала как социалистическая агитация, так и активная пропаганда, организованная немецким генштабом. Генерал А.И. Деникин в своих очерках вспоминал: «По фронту совершенно свободно разъезжали партизаны из Совета и Комитета с проповедью заключения мира, с организацией показного братания и с целым ворохом «Правд», «Окопных правд» и «Социал демократов»[15]. О роли немецкой агитации генерал писал: «Немецкий генеральный штаб поставил это

Братание русских и немецких солдат в 1917 году.

дело широко, организованно и по всему фронту с участием высших штабов и командного состава, с подробно разработанной инструкцией, в которой предусматривались: разведка наших сил и позиций, демонстрирование внушительного оборудования и силы своих позиций; убеждение в бесцельности войны, натравливании русских солдат против правительства и командного состава, в интересах которого якобы исключительно продолжается эта «кровавая бойня». Груды пораженческой литературы, заготовленной в Германии, передавались в наши окопы»[16].  А.Ф. Керенский, говоря о братании, отмечал, что организованная немцами пропаганда давала свои плоды «Уставшие от войны русские солдаты, в большинстве своем крестьянская молодежь, наспех обученная и недавно одевшая форму, становилась легкой добычей таких махинаций, многие из них искренне верили, что немцы хотят мира, в то время как их собственные офицеры… выступают против него»[17].

Массовое братание на фронтах привело к тому, что Временное правительство и верховное командование перешли к строгим мерам наказания относительно братальщиков и прочих нарушителей дисциплины. 12 июля 1917 г. было обнародовано постановление Временного правительства о восстановлении смертной казни на фронте, отмененной после Февральской революции. Теперь смертный приговор через расстрел могли вынести за измену, побег к немцам, уклонение от участия в бою, сдачу в плен без сопротивления, насильственные действия против начальников из офицеров и солдат и явное восстание[18]. К постановлению Временного правительства 1 августа 1917 г. был издан приказ верховного главнокомандующего генерала Л.Г. Корнилова о мерах борьбы с братанием. В соответствии с этим приказом, солдаты уличенные в братании передавались в ведение военно-полевого суда и по его решению могли быть расстреляны «за измену». Но восстановление смертной казни было слишком запоздалой мерой и не смогло изменить ситуации на фронте. Более того, большинство солдат за братание или неподчинение офицерам были отправлены на каторжные работы, смертные приговоры выносились крайне редко и не могли остановить армию от неминуемого развала. Но сам факт восстановления смертной казни на фронте и отдельные попытки командиров навести порядок в воинских частях привели к резкому протесту и озлобленности в солдатской массе. Раскол между солдатами и офицерами усиливался. Командир 2-й полусотни 1-го Кавказского казачьего полка подъесаул Ф.И. Елисеев следующим образом описывал

Братание русских и немецких солдат в 1917 году.

настроение солдатских масс в пехотных частях, в которых производились аресты. «От нашего полка приказано было нести внешнюю охрану их (арестованных солдат – авт.) силою в одну сотню, сменяясь ежедневно. Первой для охраны была назначена моя 2-я сотня… Вначале все было тихо и спокойно. Но едва хвост колонны нашего полка скрылся в лесу, отстоявшем в трех-четырех верстах, как звериный рев многотысячной толпы обрушился на казаков. Рев солдат, с площадной «многоэтажной» бранью, с оскорбительными эпитетами по адресу казаков усиливался. Солдаты, с внутренней стороны взобрались на стену, грозили спрыгнуть вниз и расправиться с казаками. Мы чувствовали и понимали, что при их настырности они действительно могут нас «смять», и хотя комиссаром Станкевичем приказано было в случае необходимости открыть огонь по бунтовщикам, но я знал, что настоящее революционное время это нелегко сделать. Да и послушаются ли казаки «открыть огонь по своим»… И только успокоив свою резервную полусотню, как вижу – с дальнего от нас угла один полувзвод казаков, бросив свой пост, быстро бежит к нам без всякого строя. Со стен солдаты бросают в них кирпичи, камни и гулкое насмешливое улюлюканье. «Ну… конец!» – пронеслась  страшная мысль в голове. Зарядить винтовки и – за мной! – командую всем. Скорым шагом, с винтовками «на изготовку» идем-спешим к углу, к своему посту, чтобы успеть занять его своевременно. Дошли и заняли. На удивление – солдаты замолчали и спустились со стены к себе. Ночь прошла спокойно»[19]. К середине лета 1917 г. солдаты в особенности пехотных полков перешли от митингов, братания и прочих мирных форм протеста к активной борьбе со своими командирами и временно сдерживать эту озлобленную массу можно было только силой оружия. Все чаще офицеры стали подвергаться избиениям, а в отдельных, наиболее анархично настроенных частях происходили случаи убийства своих командиров. Чаще всего расправе подвергались именно те офицеры, которые наиболее настойчиво старались укрепить боеспособность частей и навлекли этим на себя ненависть большевизированных солдат. В сводках событий, произошедших в частях Западного фронта в это время неоднократно отмечалось примерно следующее: «В дивизии работает следственная комиссия… полк категорически отказывается перейти в новый район, высказывая все время крайне враждебное отношение к офицерам, часть офицеров подверглась насилию и, опасаясь кровавой расправы, ушла в штаб дивизии; многие из солдат также поодиночке убегают из полка»[20].

Другой формой протеста против войны стало массовое дезертирство из армии. Так за все годы войны до Февральской революции дезертировало 201 тыс. солдат, а в период с 1 марта по 1 августа 1917 г. численность дезертиров равнялась 170 тыс.[21] Резкое увеличение дезертиров было связано как с значительным ухудшением морального состояния армии, так и с аграрным вопросом, особо остро вставшим после Февральской революции. Крестьянская армия пристально следила за всеми событиями, происходившими на селе, и создание земельных комитетов послужило для крестьян сигналом к активным действиям в переделе земельного фонда. И.Г. Церетели писал: «Солдаты из крестьян настойчиво требовали отчуждения помещичьих земель и установления на них уравнительного общинного земледелия»[22]. Не разрешенный аграрный вопрос во многом подталкивал солдат бросать позиции и уходить в родные села. П.Н. Милюков отмечал: «дезертиры спешили к разделу земли и тем самым поднимали волну аграрных выступлений»[23]. Покидая фронт, большинство дезертиров забирали с собой легкое оружие. Винтовки и пулеметы, приносимые крестьянами с фронта, прятались в тайниках и использовались ими при необходимости. Огромный наплыв вооруженных дезертиров в деревнях России значительно менял политическую атмосферу на селе и во многом являлся основой «зеленого» движения, активно проявившего себя в годы Гражданской войны. О массовом движении дезертиров Б. Богданов[24] писал: «город превратился в проходной двор… Армия не в одиночку, а целыми полками и дивизионами стала уходить в тыл, пешие колонны часами шли по шоссе. В городе они делали длительный привал. Соборная и Сенная площади были запружены войсками. И вот тут многие полки раскалывались на небольшие группы на принципе землячества и дальнейшего дорожного направления. Батарейцы отпрягали лошадей от орудий, покупали у горожан и крестьян сани или дровни. Пушки бросали, а винтовки и пулеметы брали с собой. В городе оставалось очень много артиллерии»[25]. Необходимо отметить, что из-за массового дезертирства солдат, русская деревня значительно вооружилась огнестрельным оружием и боеприпасами. В дальнейшем вопрос разоружения крестьян будет стоять перед всеми военно-политическими силами, действующими в годы Гражданской войны. Вооруженные винтовками, ручными гранатами и пулеметами, имеющие опыт ведения войны,  крестьяне становились значительной военной силой и порой устанавливали собственную «зеленую» власть на отдельной территории. С другой стороны, крестьяне с помощью этого оружия решали многие споры между собой. В газете немецкого оккупационного режима в Псковской губернии отмечалось: «что в деревне много пулеметов, оружия и колючей проволоки: «Любую комиссию из города деревня встречает пулеметно-винтовочной стрельбой, споры между деревнями решается этим же оружием»[26].

Помимо приносимого с фронта оружия, население в 1917 г. вооружилось за счет разграбления армейских складов в тыловых городах России. Современник тех событий в последствии вспоминал: «Первым захватили оружейный склад. Происходило все просто: несколько человек вошли в склад, остальные выстроились в очередь снаружи. Не требовали документа, смотрели лишь за тем, что бы оружие не попало в руки мальчонки. Из склада выдавали винтовку, обоймы патронов, получай и отходи»[27]. Таким образом, огромное количество оружия и боеприпасов попало в руки совершенно посторонних людей, в том числе, имеющих уголовное прошлое, так как заключенные были выпущены на свободу в первые дни революции. С появлением доступного оружия, в условиях политической нестабильности стали активно появляться различного рода бандитские группы, промышлявшие разбоем и погромами. В городах громили магазины, винные склады, в запасных полках разворовывались и сжигались запасы амуниции и армейского снаряжения. Так, например, только в одном Ржеве было разграблено 20 тыс. ведер водки[28], после чего пьяные толпы солдат и местных преступных элементов учиняли расправы над всеми неугодными, попавшимися в их руки. Генерал И.А. Поляков вспоминал: «Все встало словно заколдованное, в том виде, как застала «бескровная», производя жуткое и тяжелое впечатление. На железнодорожных станциях творился неописуемый хаос. Все станции были запружены дезертирами. Забыв долг и стыд солдата, они партиями бродили по тылам, грабя население, военные склады и совершая насилия»[29]. Картину происходящего дополняют воспоминания А.П. Врангеля: «Дезорганизованные массы,  бегущие в тыл, подвергали разграблению все, что встречалось на их пути. Путь деморализованных солдатских толп был отмечен пожарами. Просто так, без всякой причины поджигались армейские склады, городские здания, целые деревни»[30]. Гражданские власти были уже не в силах унять разгул революционной стихии.

Как современники тех трагических событий, так и профессиональные исследователи задаются вопросом: «Почему реакция народных масс на революцию была столь разрушительной и кровавой?». Ответ

Революционные матросы. Фото 1917 года.

таится в многовековой крепостнической нищете и бесправности русского народа, в отсутствии гражданских прав и реальных возможностей их защиты. Бесправный и забитый русский мужик, веками копивший злобную обиду на власть, просто не представлял другого пути отстаивания своих прав, как только кровавым путем. И вот в условиях революции и политической нестабильности недовольство переполнило чашу народного терпения и в полной мере разлилось по стране, стремясь разом отомстить за все нанесенные ранее обиды, наказывая как правых, так и виновных.

Анализируя происходящее, генерал И.А. Поляков отмечал: «Наблюдая часто бесчинства солдат, я видел, что большинство «товарищей», творя те или другие безобразия, делали это обычно крайне трусливо. Быть может, бессознательно, но в них все же что то говорило, что они совершают беззакония, за которые может последовать и должное возмездие. Вот почему часто тупая их злоба неожиданно сменялась страхом перед возможностью расплаты. Располагай мы тогда, хотя бы небольшими, но стойкими воинскими частями, развал фронта если и не был бы совершенно предотвращен, то, во всяком случае, прошел бы более безболезненно и, быть может, без всех тех роковых последствий»[31]. Но необходимого числа надежных частей у командования уже не было. Фронт, пусть и аморфный, продолжал еще существовать, но солдаты практически не подчинялись своим командирам. Командир 10-й армией Западного фронта Н.М. Киселевский, анализируя состояние вверенных ему войск, в письме от 14 июня главнокомандующему Западным фронтом А.И. Деникину, отмечал: «Настроение войск, предназначенных для атаки, заставляет сомневаться в том, пойдут ли они в атаку, но даже выполнят ли они приказ о занятии исходного положения… Вероятность успеха или, вернее, вероятность того, состоится ли атака, можно определить только так: «авось пойдут»… Если успех или неудача этой операции могут отозваться на дальнейших судьбах России, то позволительно ли ее предпринимать, зная, что успех ее в такой большой степени зависит от того «авось», размер которого не поддается никакому учету?»[32]. В сложившихся условиях генерал Л.Г. Корнилов все же решился выдвинуть войска на Петроград. Но, используя глубоко патриотические, но крайне не популярные в армии лозунги о продолжении войны, введении смертной казни и спасении погибающей России, дело Корнилова с самого начала было обречено на поражение. Неудачная попытка корниловцев насилием ответить на насилие привела к еще большей радикализации народных масс и накаливанию атмосферы. После корниловского выступления массовое политическое сознание солдат резко изменилось. В.Г. Станкевич вспоминал: «При упоминании Временного правительства волны негодования, ненависти и недоверия захватывали солдатскую массу»[33]. Солдаты не могли ориентироваться в сложной политической коллизии произошедшей в августе 1917 г.: как можно было идти против Временного правительства, которому они совсем недавно присягали? В результате нижние чины «почувствовали себя со всех сторон окруженными изменой, а в каждом человеке, носящем погоны, видели предателя»[34]. После поражения Л.Г. Корнилова, Россия неминуемо приближалась к Октябрьской революции, солдаты все чаще  склонялись к передаче власти Советам солдатских, рабочих и крестьянских депутатов. Так, 6 октября 1917 г. съезд 6-го армейского корпуса Юго-Западного фронта постановил: «Вместе с миллионами рабочих, солдат и крестьян мы отказываем коалиционному правительству, правительству Керенского и контрреволюционной буржуазии, в какой бы то ни было поддержке и будем вести борьбу за создание народного правительства, опирающегося на Советы…»[35]. Октябрьская революция стала последним шагом российского общества к масштабной Гражданской войне. Насильственный и вооруженный захват власти большевиками в различных местах России происходил по-разному. В ряде мест переход власти в руки большевиков сопровождался ожесточенным сопротивлением и последующим террором, направленным на антисоветские силы. Эскалация насилия вступала в свою максимальную фазу развития. Где происходила вооруженная борьба, там ожесточение принимало небывалый до того характер. Пролитая кровь звала к отмщению. Там пропасть, разделяющая стороны, была особо глубокой[36]. После установления Советской власти на местах начинаются гонения и преследования всех «контрреволюционных элементов» неугодных разъяренной толпе, опьяненной революционной вседозволенностью. Копившаяся веками народная злоба выплескивалась с разрушительной силой, а новая власть не только не стремилась унять анархические порывы масс, но и наоборот способствовала им, признав уголовников «дружественным революции элементом», полезным на данном этапе борьбы.

Генерал И.А. Поляков в своих мемуарах вспоминал об услышанном в вагоне разговоре пассажиров, принимавших участие в самосуде, учиненном в слободе Михайловке над местной интеллигенцией. «Возбужденные запахом свежей крови, эти люди с неописуемым цинизмом делились потрясающими деталями только что совершенной бесчеловечной расправы. В каком-то садистском экстазе… они постепенно рассказывали весь ужас своего гнусного преступления, как бы еще раз переживали наслаждение, упиваясь воспоминаниями предсмертных мук их несчастных жертв. «А он-то (священник), – говорил какой-то пожилой толстомордый солдат-пехотинец, встал на колени и начал просить с попадьей проститься. Ну я рассердился, скреб его за гриву правой рукой и, как конь потащил его к площади. Все хохочут, бабы кричат… Осерчал я пуще, закипело все во мне… поднял я его и вот этим сапогом как двинул этим сапогом в брюхо. Только крякнул, как кряква, и свалился… Жаль только, что скоро подох. Затем пришла очередь за охвицерьем. Ну, эти вначале кочевряжились, сволочи, один даже плюнул вот товарищу в морду… Выхватил я у соседа винтовку да и всадил ему целый штык в пузо, а после ну его вертеть там в кишках». С замиранием сердца, как завороженный, слушал я эти разговоры, будучи не в состоянии понять, как могли до такой степени пасть люди, потерять все человеческое и обратиться в кровожадных диких зверей. Мне казалось, что все низменное, пошлое и злобное до поры до времени таилось где-то в этих существах с человеческим обликом, но что теперь что-то прорвалось и вся гнусность вылилась наружу… Это был результат затаенной, долго выношенной мести, которая прорывалась с наиболее низкими, звериными инстинктами человеческой натуры»[37].

К1918 г. ожесточение масс достигло предела, все общество уже было расколото на десятки враждебных групп. На протяжении весенних месяцев1918 г. противостоящие силы готовились к масштабным боевым действиям. Одни удерживали власть, другим не оставалось ни чего, как обороняться и защищать свои потерянные права. На территории России гражданская война не затихала ни на одну минуту, постоянно происходили мятежи, восстания, формировались вооруженные силы белых и красных. К тому же, с конца1917 г. эскалация насилия дополнилась такой формой борьбы, как террор, который получил широкое распространение в дальнейшем у всех враждующих сторон. Уровень ожесточения и взаимной озлобленности был таким, что альтернатив гражданскому вооруженному конфликту уже не было, общество неудержимо включалось в братоубийственную войну.

Андрей Григорьевич Серга родился 28 ноября 1896 года в Полтавской губернии в районе населенного пункта Китайгород Кобелякского уезда. В 1909 году он поступил в шестиклассное Коммерческое училища в

Серга Андрей Григорьевич. Фото 1917 года.

Полтаве, а с семнадцати лет, зарабатывал репетиторством. Последний год обучения А.Г. Сергии совпал с началом Первой Мировой войны, в результате чего, уже 2 мая 1915 года, завершив курс обучения, он был призван в армию. Уже со второго года затянувшейся войны, русская армия стала испытывать недостаток командного состава, так как многие кадровые офицеры уже были выбиты. В результате чего, многих призывников, имеющих образование, направляли на курсы прапорщиков. Не исключением стал и А.Г. Серга направленный на обучение в Виленское военное училище. В феврале 1916 года, закончив прапорщиком по 1-му разряду ускоренный курс училища, он 16 августа прибыл на фронт и был зачислен в списки 272-го пехотного Гдовского полка, с которым и прошел свой боевой путь до самого конца войны. Первоначально А.Г. Серга занимал должность младшего офицера, а затем начальника команды пеших разведчиков.

272-й пехотный Гдовский полк был сформирован во Пскове 1914 году в первые дни общероссийской мобилизации из так называемого «скрытого» [1] состава 96-го пехотного Омского полка и в числе первых военных формирований отправлен на Северо-Западный фронт. Моменту прибытия прапорщика А.Г. Сергии на фронт совпал с вступлением в войну Румынии, когда эта Балканская страна объявила войну Австрии и получила полную свободу отдельного командования. Российская империя исторически имея геополитические интересы на Балканах, рассматривала Румынию как слабого, однако стратегически важного союзника в результате чего в состав румынской армии передавался первоначально один, а несколько позже еще нексколько русских корпусов. Однако, вследствие слабой пропусконой способности железных дорог русские части прибывали медленно, небольшими подразделениями и не успели спасти Румынию, но обеспечили стабильность русского фланга. В составе направленных в Румынию русских корпусов оказался и Гдовский полк.

Уже 30 сентября Гдовский полк грузился в эшелоны и 16 октября  1916 года высадился в г. Пиятро в долине р. Быстрицы, а 29 октября полк был выведен из резерва и направлен непосредственно на боевою линию соприкосновения с противником. Дневник военных действий Гдовского полка за апрель 1915 – август 1917 годов, позволяет проследить основные события, происходящие в это время. В этот же день в полдень немецкая артиллерия открыла огонь из орудий крупных калибров. Через 2 часа 30 минут противник под прикрытием пулеметного огня двумя цепями двинулся в атаку. Первую атаку отразили стрелковым огнем. Противник во что бы то ни стало хотел взять высоты. Всего, было отражено 9 атак неприятеля.

272-й пехотный Гдовский полк. А.Г. Серга -пятый слева. Фото сделано в 1916 – начале 1917 гг.

После атак немцы продолжили артиллерийский обстрел, роты, оставив в передовых окопах наблюдателей, отошли на другой склон высот. 30 октября 1-й батальон начал атаковать высоту 1327 . Ворвавшись на немецкие позиции, батальон не успел закрепиться на них и установить пулеметы. Немцы контратаковали, забрасывая солдат Гдовского полка гранатами. Все атаки русского полка были отбиты немцами. 2 ноября 1-й батальон подпоручика Степанова получил приказ взять высоту 1327. Перед началом наступления вперед были высланы разведчики под командованием прапорщика А.Г. Серги. Противник встретил атакующих мощным стрелковым огнем, но не смог удержать порыва гдовцев. Солдаты ворвались в окопы, выбив противника штыками. Было взято 110 пленных и 5 пулеметов. Потери составили 450 нижних чинов, ранены подпоручики Никитин и Болховитинов и прапорщик Серга. 5 ноября 4-й батальон подполковника Караняга начал атаки двух сопок, находящихся на отрогах высоты 1327 . Ценой потери 107 солдат сопки были взяты, а одна из сопок получила наименование «Гдовская вершина» [2]. За проявленный героизм, прапорщик А.Г. Серга был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.  В приказе войскам за № 66 от 30 января 1917 г. указывалось: «… что в бою 2 ноября 1916 года в Лесистых Карпатах при атаке высоты 1327, командуя двумя взводами пеших разведчиков, посланных на усиление левого фланга атакующих цепей, под жестоким пулеметным и ружейным огнем, засыпаемый ручными гранатами, несмотря на ранение осколком гранаты в голову, [А.Г. Серга] ворвался в неприятельский окоп и с боя захватил действовавший неприятельский пулемет» [3].

В середине декабря 1916 года на Румынском фронте обе стороны перешли к позиционной войне. Новый, 1917 год Гдовский полк встретил на занятых им же позициях – на «Гдовской вершине» и соседних высотах.

Карта боевых действий Румынскогофронта 1916 – 1917 гг.

Революционные события, разгоревшиеся в Петрограде, отречение царя и присяга Временному Правительству первоначально практически не повлияли на внутренний распорядок жизни солдат и офицеров Гдовского полка, что было связано с удаленностью от столицы и минимальной активностью социалистических агитаторов на Румынском фронте. Отдельные конфликты солдат с офицерами и единичные случаи братания пресекались. Солдатские митинги проходили достаточно мирно, по согласованию с военным командованием. До самого начала лета 1917 года не намечалось грубых нарушений дисциплины. Однако все чаще наблюдалась усталость и пассивность солдатской массы. В полковом дневнике отмечалось, что в боевые наряды, требующие риска, солдаты идут неохотно, ссылаясь на усталость, малочисленность и недостаточное питание. «Девять месяцев на горохе и на мамалыге. Довольно, пора бы и отдохнуть!»  – подобные речи были уже не редки. Прекратили вестись и инженерные работы [2].

Последние активные боевые действия Гдовского полка приходятся на конец июля 1917 года, полк занял новую позицию от высоты 1369 до высоты 744 включительно в районе города Георгио-Толгиегич на австро-румынской границе. 27 июля команды подрывников и разведчиков, в составе которых был поручик А.Г. Серга,  получили приказ выбить из окопов противника. По окончании артобстрела команда подрывников бросилась в атаку. Противник открыл огонь из пулеметов. Одна группа солдат противника вывесила белые платки, но при подходе разведчиков открыла огонь. Огонь велся, пока не были убиты 8 солдат противника. Оставшиеся солдаты противника сдались либо бежали. В этом бою А.Г. Серга вновь отличился, проявив себя храбрым и находчивым офицером. В приказе по полку от 31 августа 1917 года отмечалось, что «при взятии укрепленных неприятельских окопов на северо-западном склоне высоте 1510, подпоручик Серга, примером отличной храбрости ободрил своих подчиненных, увлек их за собой и при штыковой схватке личным мужеством содействовал успеху атаки, при чем командой пеших разведчиков взято в плен 9 солдат». За успешно организованную атаку А.Г. Серга был награжден солдатским Георгиевским крестом 4-й степени. В приказе отмечалось, что номер награды будет объявлен, а сам крест выслан дополнительно по получении его из Капитула Орденов [4]. В популистских целях еще 24 июня 1917 года Постановлением Временного Правительства  разрешалось награждение офицеров солдатскими Георгиевскими крестами за подвиги личной храбрости и доблести. Награждение офицеров солдатскими Георгиевскими крестами производилось по решению общего собрания роты (строевой команды, эскадрона, сотни, батареи). Солдатские Георгиевские кресты, присужденные офицерам, в виде особого почетного значения этой награды и в отличие от солдатских

Крест Георгиевский 4-й ст.с лавровой веткой

Георгиевских крестов, полученных офицерами до производства в офицерский чин, имели на ленте металлическую лавровую ветку по цвету креста и носились выше, всех орденов, кроме ордена св. Георгия [5]. Сам факт награждения офицера солдатской наградой, говорит о том, что А.Г. Серга пользовался должным уважением и популярностью в среде солдатской массы и конфликтных ситуаций с подчиненными не имел, в том числе и после Октябрьской революции. В подтверждение этого предположения говорит и тот момент, что Первую мировую войну А.Г. Серга закончил командиром батальона на выборных началах в чине штабс-капитана. В то время как многие офицеры полка приняли решение прекратить военную службу в связи с развалом армии и полным крахом дисциплины.  Так из 67 человек командного состава 35 офицеров решительно отказались продолжать службу. С 13 ноября 1917 года командиры полков, находящихся на Румынском фронте, стали сдавать дела и материально-техническую базу в распоряжение корпусного революционного комитета и в течение января-февраля 1918 года полки были расформированы [2].

Чем занимался штабс-капитан А.Г. Серга после расформирования полка в период с весны по осень 1918 года, нам не известно. Однако осенью, следы этого офицера обнаруживаются на Украине. Известно, что за сокрытие офицерского звания и за то, что не встал на военный учет, он был арестован гетманскими властями. Однако достаточно быстро выпущен на свободу, и мобилизован в украинскую армию гетмана П.П. Скоропадского. С ноября по декабрь 1918 г. состоял в должности командира роты 35-го Кременчугского полка. Однако реальной боеспособностью гетманские вооруженные силы не обладали. К моменту антигетманского восстания в распоряжении П.Н. Скоропадского под ружьем находилось около 65 тысяч штыков. Но почти все боеспособные части из этого числа добровольно перешли под знамена главнокомандующего армии УНР Симона Петлюры. Как только немецкие части покинули столицу Украины, войска УНР утром 14 декабря 1918 г. почти без труда вступили в город, пленив все офицерские части [6]. С января по декабрь 1919 год А.Г. Серга находился в петлюровской армии в должности адъютанта батальона и временно исполняющего должность командира батальона. За отсутствием солдат и в связи с приближением Красной армии, кадровый состав этой части был переброшен в Галицию и в боях против красных не участвовал. В конце 1919 года А.Г.Серга с группой офицеров, по ранее разработанному плану, добровольно перешел на сторону красных. После проверки особым отделом 12-й армии, а затем особым отделом Юго-Западного фронта в Харькове, занимал следующие должности: командир курсантского батальона, командир стрелкового полка, командир курсантского полка сводной дивизии курсантов. Принимал участие в боях против войск Н. Махно где был легко ранен в руку. За проявленный героизм Приказом Командующего всеми вооруженными силами на Украине от 13 апреля 1921 года  был награжден орденом Красного Знамени. В приказном документе отмечалось, что «…в бою 14-го декабря 1920 года под селом Андреевкой с частями Махно, он, умелыми маневренными действиями полка, овладел указанным селом. В бою 19 декабря того же года у колонии Межиричь, когда противник большими силами ворвался в колонию, отрезав заставу с двумя пулеметами от своих частей, тов. Серга с дежурной ротой, примерами мужества и храбрости, увлекая за собой курсантов роты, бросился в штыки на части противника и, после короткого боя отбросил их, чем и спас заставу с пулеметами от пленения. Развивая дальнейший успех, очистил от частей противника колонию и захватил 3 орудия, 2 пулемета, 200 лошадей и 200 пленных» [3].

После завершения Гражданской войны А.Г. Серга продолжил военную карьеру и служил на различных постах в Харьковском военном округе. С 1922 по 1929 годы занимал командные и преподавательские должности в Объединенной Школе Червонных Старшин ВУЦИКа в Харькове. А в 1929 году окончил Высшую военно-педагогическую школу в Ленинграде, по завершении которой  с октября 1930 по апрель 1932 года служил помощником командира 67-го Купянского полка 23-й стрелковой дивизии в Чугуеве. В марте 1931 года А.Г. Серга, как бывший царский офицер, был арестован органами особого отдела Харьковского военного округа, однако, за отсутствием состава преступления был освобожден из-под стражи.

Полковник А.Г. Серга.Фото 1950-х годов.

До 1940 года А.Г. Серга служил в Орловском Бронетанковом училище им. М.В. Фрунзе в должности старшего преподавателя тактики Орловского Бронетанкового училища. Уже в звании полковника, с конца 1940 года был переведен на должность преподавателя кафедры тактики Военной академии механизации и моторизации РККА им. И.В.Сталина [7]. С началом Великой Отечественной войны, военная академия была эвакуирована в Ташкент. А в начале 1942 года по доносу одного из своих коллег-преподавателей, полковник А.Г. Серга был вновь арестован особым отделом Средне-Азиатского военного округа и пробыл под следствием более года. Только летом 1943 года за отсутствием состава преступления, полковник Серга был отпущен и смог вернуться к преподавательской работе в академии.

В 1944 году А.Г. Серга был направлен на фронт в должности начальника штаба 7-го механизированного корпуса в составе 2-го и 3-го Украинских фронтов. Принимал участие в боях под Будапештом, Брно, Прагой, был награжден 4 июня 1945 года орденом Красного Знамени. После недлительной службы в Забайкальском военном округе, в мае 1947 года вернулся в Военную академию бронетанковых и механизированных войск им. И.В. Сталина на должность старшего преподавателя кафедры тактики высших соединений, где и проработал до самой отставки в 1952  году.