Митинги солдат в Петрограде в 1917 г.

Отдаленным началом Гражданской войны стала Февральская революция 1917 г., когда пролилась первая кровь и велась вооруженная борьба. В марте 1917 г. всю страну охватила революционная эйфория краснобантового единения. Массы граждан, высказывая свое положительное отношение к свершившимся событиям, активно участвовали в различного рода митингах и демонстрациях. Современник вспоминал: «Все закружилось в бурном потоке ликования. Горожане, нацепив красные банты на грудь, собрались на площади, обнимались, поздравляли друг друга. Потом построились в колонну и распевая  «Марсельезу», стали маршировать по городу»[1]. На фоне этих митингов в городах были разоружены городовые и стражники различных государственных ведомств. Рабочие и солдаты начали расправу над жандармами и полицейскими, которых арестовывали и избивали. В ходе демонстраций во многих городах были разгромлены здания полиции и другие государственные учреждения. Наибольший размах столкновения получили в Петрограде, где только 23 марта в результате уличных боев и столкновений было убито 169 человек и ранено 1000 чел.[2] Практические сразу после Февральской революции и отречения Николая II от престола, началось преследование офицеров солдатами и матросами. Так, на Балтийском флоте были убиты командующий флотом адмирал А.И. Непенин, комендант Свеаборгской крепости В.Н. Протопопов, командиры 1 и 2-го флотских экипажей Н.В. Стронский и А.К. Гирс, такая же участь постигла начальника штаба Кронштадтского порта адмирал Г.И. Бутакова и командира Кронштадтского порта адмирала Р.Н. Вирена, и других офицеров[3]. Некоторые офицеры, не желавшие сносить глумления солдат заканчивали свою жизнь самоубийством. Мартовские события 1917 г. могли стать началом крупного вооруженного столкновения в столице. Так, для подавления революционных беспорядков в Петрограде с фронта был выдвинут довольно крупный отряд генерала Н.И. Иванова, подготовлены были и другие значительные воинские силы[4]. Но эти части так и не дошли до столицы, что еще более развязало руки революционным массам.

С момента Февральской революции можно четко обозначить линию социального противостояния, царившего в атмосфере ненависти и вражды между различными социальными группами. Именно события февраля послужили началом эскалации гражданской войны и насилия. В.В. Шульгин в своих мемуарах оставил весьма эмоциональные, но четко раскрывающее суть происходящего в те дни воспоминания. «Черно-серая гуща – солдаты, рабочие, интеллигенты – просто люди затопили вязким человеческим повидлом зал за залом. Выплывали все новые и новые лица… Но сколько их ни было, у всех было одно лицо: гнусно-животно-тупое или гнусно-дьявольски-злобное. Боже, как это было гадко!.. Так гадко, что, стиснув зубы, я чувствовал в себе одно тоскующее, бессильное и потому еще более злобное бешенство… Пулеметов – вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя…  Увы – этот зверь был… его величество русский народ…»[5]. В условиях революционной вседозволенности, накопившееся озлобление масс выплеснулось на улицы городов, неся за собой погромы и насилие. Максимилиан Волошин 12 марта 1917 г. под впечатлением происходящих событий в Москве записал следующую фразу: «Внезапно и до ужаса отчетливо стало понятно, что это только начало, что Русская Революция будет долгой, безумной, кровавой, что мы стоим на пороге новой Великой Разрухи Русской земли, нового Смутного времени»[6].

Митинги солдат в Петрограде в 1917 г.

Положение в армии и в первую очередь на фронте в первые месяцы революции было несколько иным. Солдатские массы в условиях военного времени смогли сохранить относительную дисциплину и заняли выжидательную позицию. П.Н. Милюков впоследствии писал: «что первый месяц или полтора после революции армия оставалась здоровой»[7]. В это же время члены Государственной Думы Н.О. Янушкевич и Ф.Д. Филоненко в своих докладах с фронта отмечали: «Всевозможные слухи породили известную дезорганизацию в «зеленых» частях, где мужики. В частях более революционных ни чего подобного не было. Там и с офицерами уживаются очень хорошо»[8]. Настроение армии весной 1917 г. достаточно точно выразил Н.Н. Головин: «Солдаты чего-то ждут. Где-то в их глубине шевелились чисто эгоистические устремления: получить землю у помещиков, ограбить «буржуя», уйти с фронта домой. Но задерживающие начала надтреснутой, но еще не развалившейся государственности сдерживали анархические тенденции, заставляя их укрываться в подсознании»[9]. Но такое мирное положение дел не могло продолжаться долго. Огромную роль в дезорганизации воинских частей сыграл приказ № 1 Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов в соответствие с которым любая воинская часть должна была подчиняться только Советам, роль офицеров практически сводилась к нулю. Все оружие переходило в распоряжение и под контроль ротных и батальонных комитетов и не выдавалось офицерам, даже по их требованию[10]. Сам приказ № 1 и

Приказ № 1 Петроградского Совета

активная социалистическая агитация во многом определили настроение и поведение солдат на фронте, которое под воздействием собраний или провокационных слухов стихийно менялось. В письме главнокомандующему Северного фронта генералу Н.В. Рузскому от 23 марта 1917 г. командир 5-й армии А. Драгомиров писал: «Три дня ко мне приходили полки, стоявшие в резерве с изъявлением своей готовности вести войну до конца, выражали готовность по первому моему требованию идти куда угодно и сложить головы за родину, а на ряду с этим крайне неохотно отзываются на каждый приказ идти в окопы, а на какое-либо боевое предписание, даже на самый простой поиск, охотников не находится, и нет ни какой возможности заставить кого-либо выйти из окопов… Все помыслы солдат обращены в тыл»[11]. В это же время начальник 182-й пехотной дивизии генерал-майор Попов в рапорте отмечал: «…начиная с 1 марта, я во всех полках по очереди собирал батальоны, роты и целые полки, иногда по несколько раз, смотря по боевой обстановке… В большинстве случаев после длительных переговоров, объяснений всякие волнения успокаивались, полки становились на позиции и доблестно несли боевую службу. Но с каждым днем все чаще появлялись недоразумения по пустякам в сущности, но грозные по характеру, все больше и больше нервировались солдаты и тем более офицеры… Но без сомнения агитация планомерная, рассчитанная и скрытая ведется весьма энергично, нервы солдат натянуты до озлобления; только что успокоенная часть, после личных бесед со мною или командиром полка, через день-два-три вдруг вспыхивает по какому-нибудь новому инциденту, самому пустому»[12]. Активная агитация пацифистских идей среди уставшей от войны солдатской массы и распространение соответствующей литературы и прокламаций находили самую активную поддержку. Солдаты все чаще отказывались исполнять распоряжения своих командиров. Солдат М. Лезин вспоминал: «В это время лозунг «Долой войну, Долой чечевицу, Долой царя, Долой офицеров» приводил солдат в возбуждение»[13]. Все тяжелее было командирам удерживать свои части в повиновении. В этих условиях положение дел на местах во многом зависело от субъективного фактора. Если офицеры проявляли терпение и выходили к солдатам с беседами, то в тех частях еще продолжала поддерживаться относительная дисциплина. Но порой отдельные командиры, не желая признавать происходящих изменений в стране, занимали откровенно анти солдатскую позицию и прибегали к различного рода угрозам, что приводило к стычкам солдат с офицерами. В отчете депутата Государственной думы Н.О. Янушкевича указывалось на такой момент: «…между прочим, он (один из штаб-офицеров – авт.) сказал: «Все-таки я эту сволочь сек и буду сечь, а если он что-нибудь сделает, то я всыплю ему 50 розг!» Перед этим как раз было собрание солдат, я вижу, что солдаты не расходятся. Я их спрашиваю, почему они не расходятся, а они говорят: «Мы думали, что он вас арестует, он сторонник старого строя. Он вчера грозил расстрелом за снятие портрета. Уже казаков сотня была приготовлена, и мы бы его сразу…»[14].

В знак протеста затянувшейся войне, солдаты все чаще стали прибегать к братанию с немцами, пренебрегая запретами своих командиров, что еще более дезорганизовывало армию. Активному братанию русских солдат способствовала как социалистическая агитация, так и активная пропаганда, организованная немецким генштабом. Генерал А.И. Деникин в своих очерках вспоминал: «По фронту совершенно свободно разъезжали партизаны из Совета и Комитета с проповедью заключения мира, с организацией показного братания и с целым ворохом «Правд», «Окопных правд» и «Социал демократов»[15]. О роли немецкой агитации генерал писал: «Немецкий генеральный штаб поставил это

Братание русских и немецких солдат в 1917 году.

дело широко, организованно и по всему фронту с участием высших штабов и командного состава, с подробно разработанной инструкцией, в которой предусматривались: разведка наших сил и позиций, демонстрирование внушительного оборудования и силы своих позиций; убеждение в бесцельности войны, натравливании русских солдат против правительства и командного состава, в интересах которого якобы исключительно продолжается эта «кровавая бойня». Груды пораженческой литературы, заготовленной в Германии, передавались в наши окопы»[16].  А.Ф. Керенский, говоря о братании, отмечал, что организованная немцами пропаганда давала свои плоды «Уставшие от войны русские солдаты, в большинстве своем крестьянская молодежь, наспех обученная и недавно одевшая форму, становилась легкой добычей таких махинаций, многие из них искренне верили, что немцы хотят мира, в то время как их собственные офицеры… выступают против него»[17].

Массовое братание на фронтах привело к тому, что Временное правительство и верховное командование перешли к строгим мерам наказания относительно братальщиков и прочих нарушителей дисциплины. 12 июля 1917 г. было обнародовано постановление Временного правительства о восстановлении смертной казни на фронте, отмененной после Февральской революции. Теперь смертный приговор через расстрел могли вынести за измену, побег к немцам, уклонение от участия в бою, сдачу в плен без сопротивления, насильственные действия против начальников из офицеров и солдат и явное восстание[18]. К постановлению Временного правительства 1 августа 1917 г. был издан приказ верховного главнокомандующего генерала Л.Г. Корнилова о мерах борьбы с братанием. В соответствии с этим приказом, солдаты уличенные в братании передавались в ведение военно-полевого суда и по его решению могли быть расстреляны «за измену». Но восстановление смертной казни было слишком запоздалой мерой и не смогло изменить ситуации на фронте. Более того, большинство солдат за братание или неподчинение офицерам были отправлены на каторжные работы, смертные приговоры выносились крайне редко и не могли остановить армию от неминуемого развала. Но сам факт восстановления смертной казни на фронте и отдельные попытки командиров навести порядок в воинских частях привели к резкому протесту и озлобленности в солдатской массе. Раскол между солдатами и офицерами усиливался. Командир 2-й полусотни 1-го Кавказского казачьего полка подъесаул Ф.И. Елисеев следующим образом описывал

Братание русских и немецких солдат в 1917 году.

настроение солдатских масс в пехотных частях, в которых производились аресты. «От нашего полка приказано было нести внешнюю охрану их (арестованных солдат – авт.) силою в одну сотню, сменяясь ежедневно. Первой для охраны была назначена моя 2-я сотня… Вначале все было тихо и спокойно. Но едва хвост колонны нашего полка скрылся в лесу, отстоявшем в трех-четырех верстах, как звериный рев многотысячной толпы обрушился на казаков. Рев солдат, с площадной «многоэтажной» бранью, с оскорбительными эпитетами по адресу казаков усиливался. Солдаты, с внутренней стороны взобрались на стену, грозили спрыгнуть вниз и расправиться с казаками. Мы чувствовали и понимали, что при их настырности они действительно могут нас «смять», и хотя комиссаром Станкевичем приказано было в случае необходимости открыть огонь по бунтовщикам, но я знал, что настоящее революционное время это нелегко сделать. Да и послушаются ли казаки «открыть огонь по своим»… И только успокоив свою резервную полусотню, как вижу – с дальнего от нас угла один полувзвод казаков, бросив свой пост, быстро бежит к нам без всякого строя. Со стен солдаты бросают в них кирпичи, камни и гулкое насмешливое улюлюканье. «Ну… конец!» – пронеслась  страшная мысль в голове. Зарядить винтовки и – за мной! – командую всем. Скорым шагом, с винтовками «на изготовку» идем-спешим к углу, к своему посту, чтобы успеть занять его своевременно. Дошли и заняли. На удивление – солдаты замолчали и спустились со стены к себе. Ночь прошла спокойно»[19]. К середине лета 1917 г. солдаты в особенности пехотных полков перешли от митингов, братания и прочих мирных форм протеста к активной борьбе со своими командирами и временно сдерживать эту озлобленную массу можно было только силой оружия. Все чаще офицеры стали подвергаться избиениям, а в отдельных, наиболее анархично настроенных частях происходили случаи убийства своих командиров. Чаще всего расправе подвергались именно те офицеры, которые наиболее настойчиво старались укрепить боеспособность частей и навлекли этим на себя ненависть большевизированных солдат. В сводках событий, произошедших в частях Западного фронта в это время неоднократно отмечалось примерно следующее: «В дивизии работает следственная комиссия… полк категорически отказывается перейти в новый район, высказывая все время крайне враждебное отношение к офицерам, часть офицеров подверглась насилию и, опасаясь кровавой расправы, ушла в штаб дивизии; многие из солдат также поодиночке убегают из полка»[20].

Другой формой протеста против войны стало массовое дезертирство из армии. Так за все годы войны до Февральской революции дезертировало 201 тыс. солдат, а в период с 1 марта по 1 августа 1917 г. численность дезертиров равнялась 170 тыс.[21] Резкое увеличение дезертиров было связано как с значительным ухудшением морального состояния армии, так и с аграрным вопросом, особо остро вставшим после Февральской революции. Крестьянская армия пристально следила за всеми событиями, происходившими на селе, и создание земельных комитетов послужило для крестьян сигналом к активным действиям в переделе земельного фонда. И.Г. Церетели писал: «Солдаты из крестьян настойчиво требовали отчуждения помещичьих земель и установления на них уравнительного общинного земледелия»[22]. Не разрешенный аграрный вопрос во многом подталкивал солдат бросать позиции и уходить в родные села. П.Н. Милюков отмечал: «дезертиры спешили к разделу земли и тем самым поднимали волну аграрных выступлений»[23]. Покидая фронт, большинство дезертиров забирали с собой легкое оружие. Винтовки и пулеметы, приносимые крестьянами с фронта, прятались в тайниках и использовались ими при необходимости. Огромный наплыв вооруженных дезертиров в деревнях России значительно менял политическую атмосферу на селе и во многом являлся основой «зеленого» движения, активно проявившего себя в годы Гражданской войны. О массовом движении дезертиров Б. Богданов[24] писал: «город превратился в проходной двор… Армия не в одиночку, а целыми полками и дивизионами стала уходить в тыл, пешие колонны часами шли по шоссе. В городе они делали длительный привал. Соборная и Сенная площади были запружены войсками. И вот тут многие полки раскалывались на небольшие группы на принципе землячества и дальнейшего дорожного направления. Батарейцы отпрягали лошадей от орудий, покупали у горожан и крестьян сани или дровни. Пушки бросали, а винтовки и пулеметы брали с собой. В городе оставалось очень много артиллерии»[25]. Необходимо отметить, что из-за массового дезертирства солдат, русская деревня значительно вооружилась огнестрельным оружием и боеприпасами. В дальнейшем вопрос разоружения крестьян будет стоять перед всеми военно-политическими силами, действующими в годы Гражданской войны. Вооруженные винтовками, ручными гранатами и пулеметами, имеющие опыт ведения войны,  крестьяне становились значительной военной силой и порой устанавливали собственную «зеленую» власть на отдельной территории. С другой стороны, крестьяне с помощью этого оружия решали многие споры между собой. В газете немецкого оккупационного режима в Псковской губернии отмечалось: «что в деревне много пулеметов, оружия и колючей проволоки: «Любую комиссию из города деревня встречает пулеметно-винтовочной стрельбой, споры между деревнями решается этим же оружием»[26].

Помимо приносимого с фронта оружия, население в 1917 г. вооружилось за счет разграбления армейских складов в тыловых городах России. Современник тех событий в последствии вспоминал: «Первым захватили оружейный склад. Происходило все просто: несколько человек вошли в склад, остальные выстроились в очередь снаружи. Не требовали документа, смотрели лишь за тем, что бы оружие не попало в руки мальчонки. Из склада выдавали винтовку, обоймы патронов, получай и отходи»[27]. Таким образом, огромное количество оружия и боеприпасов попало в руки совершенно посторонних людей, в том числе, имеющих уголовное прошлое, так как заключенные были выпущены на свободу в первые дни революции. С появлением доступного оружия, в условиях политической нестабильности стали активно появляться различного рода бандитские группы, промышлявшие разбоем и погромами. В городах громили магазины, винные склады, в запасных полках разворовывались и сжигались запасы амуниции и армейского снаряжения. Так, например, только в одном Ржеве было разграблено 20 тыс. ведер водки[28], после чего пьяные толпы солдат и местных преступных элементов учиняли расправы над всеми неугодными, попавшимися в их руки. Генерал И.А. Поляков вспоминал: «Все встало словно заколдованное, в том виде, как застала «бескровная», производя жуткое и тяжелое впечатление. На железнодорожных станциях творился неописуемый хаос. Все станции были запружены дезертирами. Забыв долг и стыд солдата, они партиями бродили по тылам, грабя население, военные склады и совершая насилия»[29]. Картину происходящего дополняют воспоминания А.П. Врангеля: «Дезорганизованные массы,  бегущие в тыл, подвергали разграблению все, что встречалось на их пути. Путь деморализованных солдатских толп был отмечен пожарами. Просто так, без всякой причины поджигались армейские склады, городские здания, целые деревни»[30]. Гражданские власти были уже не в силах унять разгул революционной стихии.

Как современники тех трагических событий, так и профессиональные исследователи задаются вопросом: «Почему реакция народных масс на революцию была столь разрушительной и кровавой?». Ответ

Революционные матросы. Фото 1917 года.

таится в многовековой крепостнической нищете и бесправности русского народа, в отсутствии гражданских прав и реальных возможностей их защиты. Бесправный и забитый русский мужик, веками копивший злобную обиду на власть, просто не представлял другого пути отстаивания своих прав, как только кровавым путем. И вот в условиях революции и политической нестабильности недовольство переполнило чашу народного терпения и в полной мере разлилось по стране, стремясь разом отомстить за все нанесенные ранее обиды, наказывая как правых, так и виновных.

Анализируя происходящее, генерал И.А. Поляков отмечал: «Наблюдая часто бесчинства солдат, я видел, что большинство «товарищей», творя те или другие безобразия, делали это обычно крайне трусливо. Быть может, бессознательно, но в них все же что то говорило, что они совершают беззакония, за которые может последовать и должное возмездие. Вот почему часто тупая их злоба неожиданно сменялась страхом перед возможностью расплаты. Располагай мы тогда, хотя бы небольшими, но стойкими воинскими частями, развал фронта если и не был бы совершенно предотвращен, то, во всяком случае, прошел бы более безболезненно и, быть может, без всех тех роковых последствий»[31]. Но необходимого числа надежных частей у командования уже не было. Фронт, пусть и аморфный, продолжал еще существовать, но солдаты практически не подчинялись своим командирам. Командир 10-й армией Западного фронта Н.М. Киселевский, анализируя состояние вверенных ему войск, в письме от 14 июня главнокомандующему Западным фронтом А.И. Деникину, отмечал: «Настроение войск, предназначенных для атаки, заставляет сомневаться в том, пойдут ли они в атаку, но даже выполнят ли они приказ о занятии исходного положения… Вероятность успеха или, вернее, вероятность того, состоится ли атака, можно определить только так: «авось пойдут»… Если успех или неудача этой операции могут отозваться на дальнейших судьбах России, то позволительно ли ее предпринимать, зная, что успех ее в такой большой степени зависит от того «авось», размер которого не поддается никакому учету?»[32]. В сложившихся условиях генерал Л.Г. Корнилов все же решился выдвинуть войска на Петроград. Но, используя глубоко патриотические, но крайне не популярные в армии лозунги о продолжении войны, введении смертной казни и спасении погибающей России, дело Корнилова с самого начала было обречено на поражение. Неудачная попытка корниловцев насилием ответить на насилие привела к еще большей радикализации народных масс и накаливанию атмосферы. После корниловского выступления массовое политическое сознание солдат резко изменилось. В.Г. Станкевич вспоминал: «При упоминании Временного правительства волны негодования, ненависти и недоверия захватывали солдатскую массу»[33]. Солдаты не могли ориентироваться в сложной политической коллизии произошедшей в августе 1917 г.: как можно было идти против Временного правительства, которому они совсем недавно присягали? В результате нижние чины «почувствовали себя со всех сторон окруженными изменой, а в каждом человеке, носящем погоны, видели предателя»[34]. После поражения Л.Г. Корнилова, Россия неминуемо приближалась к Октябрьской революции, солдаты все чаще  склонялись к передаче власти Советам солдатских, рабочих и крестьянских депутатов. Так, 6 октября 1917 г. съезд 6-го армейского корпуса Юго-Западного фронта постановил: «Вместе с миллионами рабочих, солдат и крестьян мы отказываем коалиционному правительству, правительству Керенского и контрреволюционной буржуазии, в какой бы то ни было поддержке и будем вести борьбу за создание народного правительства, опирающегося на Советы…»[35]. Октябрьская революция стала последним шагом российского общества к масштабной Гражданской войне. Насильственный и вооруженный захват власти большевиками в различных местах России происходил по-разному. В ряде мест переход власти в руки большевиков сопровождался ожесточенным сопротивлением и последующим террором, направленным на антисоветские силы. Эскалация насилия вступала в свою максимальную фазу развития. Где происходила вооруженная борьба, там ожесточение принимало небывалый до того характер. Пролитая кровь звала к отмщению. Там пропасть, разделяющая стороны, была особо глубокой[36]. После установления Советской власти на местах начинаются гонения и преследования всех «контрреволюционных элементов» неугодных разъяренной толпе, опьяненной революционной вседозволенностью. Копившаяся веками народная злоба выплескивалась с разрушительной силой, а новая власть не только не стремилась унять анархические порывы масс, но и наоборот способствовала им, признав уголовников «дружественным революции элементом», полезным на данном этапе борьбы.

Генерал И.А. Поляков в своих мемуарах вспоминал об услышанном в вагоне разговоре пассажиров, принимавших участие в самосуде, учиненном в слободе Михайловке над местной интеллигенцией. «Возбужденные запахом свежей крови, эти люди с неописуемым цинизмом делились потрясающими деталями только что совершенной бесчеловечной расправы. В каком-то садистском экстазе… они постепенно рассказывали весь ужас своего гнусного преступления, как бы еще раз переживали наслаждение, упиваясь воспоминаниями предсмертных мук их несчастных жертв. «А он-то (священник), – говорил какой-то пожилой толстомордый солдат-пехотинец, встал на колени и начал просить с попадьей проститься. Ну я рассердился, скреб его за гриву правой рукой и, как конь потащил его к площади. Все хохочут, бабы кричат… Осерчал я пуще, закипело все во мне… поднял я его и вот этим сапогом как двинул этим сапогом в брюхо. Только крякнул, как кряква, и свалился… Жаль только, что скоро подох. Затем пришла очередь за охвицерьем. Ну, эти вначале кочевряжились, сволочи, один даже плюнул вот товарищу в морду… Выхватил я у соседа винтовку да и всадил ему целый штык в пузо, а после ну его вертеть там в кишках». С замиранием сердца, как завороженный, слушал я эти разговоры, будучи не в состоянии понять, как могли до такой степени пасть люди, потерять все человеческое и обратиться в кровожадных диких зверей. Мне казалось, что все низменное, пошлое и злобное до поры до времени таилось где-то в этих существах с человеческим обликом, но что теперь что-то прорвалось и вся гнусность вылилась наружу… Это был результат затаенной, долго выношенной мести, которая прорывалась с наиболее низкими, звериными инстинктами человеческой натуры»[37].

К1918 г. ожесточение масс достигло предела, все общество уже было расколото на десятки враждебных групп. На протяжении весенних месяцев1918 г. противостоящие силы готовились к масштабным боевым действиям. Одни удерживали власть, другим не оставалось ни чего, как обороняться и защищать свои потерянные права. На территории России гражданская война не затихала ни на одну минуту, постоянно происходили мятежи, восстания, формировались вооруженные силы белых и красных. К тому же, с конца1917 г. эскалация насилия дополнилась такой формой борьбы, как террор, который получил широкое распространение в дальнейшем у всех враждующих сторон. Уровень ожесточения и взаимной озлобленности был таким, что альтернатив гражданскому вооруженному конфликту уже не было, общество неудержимо включалось в братоубийственную войну.

Цель данной статьи – расширение представлений о спортивной жизни страны в 1941–1945 гг. на основе ранее не опубликованных материалов газеты «Красный спорт».

Советское государство, позиционируя себя, как государство социальное, уделяло большое внимание формированию культуры спорта среди населения. Кроме сохранения и укрепления здоровья, регулярные занятия спортом должны были помочь советскому гражданину справиться с высокими нагрузками на производстве, а также быть готовым в любой момент защищать Родину от врагов.

К началу 1940-х гг. работа по сохранению здоровья населения имела системный характер. В стране действовал Всесоюзный комитет по делам физической культуры и спорта, работали специализированные высшие учебные заведения – Институт физической культуры им. П.Ф.Лесгафта в Петрограде и Центральный институт физической культуры в Москве [2, с. 12].

Методы, которые использовало правительство в области физического воспитания, сводились к следующему: пропаганда здорового образа жизни, расширение сети спортивных кружков и секций, введение спортивного комплекса «Готов к труду и обороне» (далее, ГТО) и организация массовых спортивных праздников.

Однако особое отношение к спорту сложилось непосредственно в военные годы. От таких физических качеств, как сила, выносливость, ловкость, быстрота зависел не только исход боя, но и собственная жизнь [3]. Умение стрелять, плавать, преодолевать значительные расстояния, ориентироваться на местности стали необходимы каждому. Уже 17 сентября 1941 г. Государственный комитет обороны издал постановление ”О всеобщем обязательном обучении военному делу граждан СССР”, согласно которому с 1 октября 1941 г. вводилось обязательное военное обучение граждан СССР мужского пола в возрасте от 16 до 50 лет. Устанавливалось, что обязательное военное обучение должно было осуществляться вневойсковым порядком без отрыва лиц, привлеченных к прохождению военного обучения, от работы на фабриках, заводах, в совхозах, колхозах, учреждениях. Программа военного обучения была рассчитана на 110 часов. При прохождении военного обучения особое внимание обращалось на строевую подготовку, овладение винтовкой, пулеметом, минометом и ручной гранатой, на противохимическую защиту, рытье окопов и маскировку, а также на тактическую подготовку одиночного бойца и отделения. Окончившим курс обязательного военного обучения военнообязанным запаса делалась отметка в военном билете, а допризывникам выдавалось соответствующее удостоверение о прохождении военного обучения [4]. В соответствии с приказом Народного комиссариата обороны №310 от 18 сентября 1941 г. руководство военным обучением населения было возложено на Главное управление всеобщего военного обучения (Всеобуч) [5].

Газета «Красный спорт» являлась первой советской спортивной газетой, основанной еще в 1924 г. В военные годы газета «Красный спорт» стала важным источником информации, где содержался не только ежедневный обзор спортивных новостей, но и печатались сводки с передовой. Издавалась в Москве Комитетом по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР и ВЦСПС. Газета освещала направления спортивно-массовой работы профсоюзов, комсомола и физкультурных организаций, спортивную жизнь в СССР и за рубежом, деятельность советских и международных спортивных организаций. Выступала в роли организатора международных и всесоюзных турниров (хоккей, лёгкая атлетика, волейбол, плавание, лыжный спорт и др.).  Со страниц «Красного спорта» можно было узнать о результатах спортивных соревнований, о графике проведения различных эстафет, кроссов, футбольных матчей, а также о достижениях отдельных спортсменов. Газета имела общесоюзный характер и выходила ежедневно.

В 1942 г. газета «Красный спорт» опубликовала следующий призыв: «Физкультурник-боец! Родина сделала тебя сильным и ловким. Ей ты обязан своей молодостью, своей жизнью. Так будь же там, где трудно, где опасно. Физкультурник тыла! Помни, фронту нужно все больше и больше орудий, боеприпасов, продовольствия. Физкультурник сельского хозяйства! Борьба за хлеб-это борьба за победу» [6].

Те, кто имел специальную физическую подготовку, особо ценились на передовой. «Красный спорт» печатал заметки о деятельности специальных отрядов, сформированных из легкоатлетов, пловцов, борцов [7]. В 1941 г. в Москве из числа студентов и преподавателей Института физической культуры была сформирована Отдельная мотострелковая бригада особого назначения (ОМСБОН). Бойцы ОМСБОН выполняли сложные и ответственные задания, из их числа формировались диверсионные группы, действующие в тылу врага.

Несмотря на военные действия, в стране по-прежнему проводились соревнования общесоюзного масштаба, которые способствовали укреплению дисциплины, выносливости, помогали объединить людей и на некоторое время забыть о тяготах военного времени. Обычно соревнования приурочивались в памятным датам и важным событиям. Согласно опубликованным в «Красном спорте» материалам, с 14 февраля по 1 марта 1943 г. в стране проходил профсоюзно-комсомольский лыжный кросс, посвященный XXV годовщине Красной Армии. Только в первый день кросса в Москве стартовало 18 тыс. чел., в Иваново – 30 тыс. чел., в Свердловске – 10 тыс. чел., в Горьком – 20 тыс. чел. [8].

Помимо кроссов и спартакиад, в которых могли участвовать все  желающие, проводились и соревнования между спортсменами-профессионалами. В отчете председателя Всесоюзного комитета по делам физической культуры и спорта при СНК СССР В.Снегова, опубликованном в газете «Красный спорт» указывалось, что за 1944 г. было установлено 58 новых союзных рекордов, 12 из которых превышали официальные мировые рекорды. Среди последних отмечались достижения атлета Георгия Новака, которые выжал двумя руками 131, 5 кг,  а в троеборье (жим, толчок, рывок) – 409 кг.; Нины Думбадзе в метании диска – 48 м 88 см. [9].

Начальник отдела физподготовки Ленинградского Дома Красной Армии вспоминал: «Установившаяся на нашем Ленинградском фронте традиция – устраивать в последнее воскресенье каждого месяца соревнования – не нарушалась с момента её возникновения… Нередко соревнования проводились чуть ли не накануне боевых действий или вскоре после выхода части из боя в резерв» [10].

Материал о спортсменах-бойцах публиковался в специальных рубриках: «Спортсмены на фронте», «В боях за Родину». Например, встречались заметки о гимнасте Глебе Бакланове, который в годы ВОВ командовал целой дивизией, легкоатлете Николае Копылове, ставшим майором танковых войск, лыжнике Игоре Булочкине, который был штурманом пикирующего бомбардировщика [11].

Неоднократно на страницах газеты «Красный спорт» встречались материалы об известном советском боксере, чемпионе СССР в тяжелом весе Николае Королеве. Н.Королев воевал в партизанском отряде, в одном из боев спас своего раненого командира Д.Медведева, за что получил орден Боевого Красного Знамени. В одном из своих интервью Н.Королев говорил: «В воспитании наших ребят еще много тепличности. С таким воспитанием далеко не уйдешь. Попади такой воспитанник на фронт, он не выдержит испытаний и погибнет. Погибнет из-за своей неприспособленности, неумения жить в трудное время» [6].

Подготовка боевых резервов для Красной Армии стала одной из важнейших задач для физкультурников в военные годы.  ”Прямой долг каждого советского мастера-вести работу в школе или пионерском военно-спортивном клубе… Научите ребят искусству правильной тренировки, привейте любовь к физической закалке, к спорту!” – такие лозунги звучали со страниц газеты «Красный спорт» [12].

Стоит отметить, что, например, только за 1944 г. физкультурные организации обучили  плаванию 349 тыс. чел., технике рукопашного боя – 608 тыс. чел., лыжному делу – более 2 млн чел. Зимой 1944 г. в лыжных кроссах участвовало почти 9 млн юношей и девушек [6]. Из бойцов-лыжников формировались особые отряды подрывников [13].

В соответствии с нуждами военного времени был пересмотрен и введенный в 1930-е гг. физкультурный комплекс ГТО. Наряду со сдачей таких спортивных норм, как гигиеническая гимнастика (зарядка), подтягивание, лазание, кросс, плавание, преодоление препятствий, ходьба на лыжах и стрельба были добавлены знание материальной части винтовки, топографии, бег по пересеченной местности, умение вести штыковой бой и метать гранату из разных положений [14, с. 15]. Всего, например, за 1944 г. нормы ГТО сдали около 1 млн человек [9].

Изменения затронули и физическое воспитание в школе. Военный врач III ранга, заслуженный мастер спорта Георгий Знаменский в интервью газете «Красный спорт» говорил: «На фронте я наблюдал, как много времени тратится на то, чтобы отработать у бойца элементарные навыки ориентировки и движения на местности, и как тяжело приходится некоторым бойцам, вчерашним школьникам, не приученным к трудной походной и боевой жизни. Военную и физическую подготовку ребят нужно начинать с первого класса. Обязательно ввести военизированные игры, походы за город, чтобы ребята привыкали к местности» [6].

В конце войны в соответствие со  специальным постановлением «Об улучшении военного обучения и физической подготовки в школах» от 28 февраля 1945 г. было увеличено количество часов на физическую культуру с 388 до 516, а само физическое воспитание провозглашалось приоритетной задачей в развитии младших школьников 1–4 классов [15].

«Пионеры и школьники, учащиеся ремесленных школ и школ  ФЗУ, занимайтесь спортом, готовьтесь быть выносливыми в труде и в борьбе за свободу и независимость нашей Родины», – призывал молодежь Комсомол на страницах газеты «Красный спорт» [16].

В некоторых выпусках газеты «Красный спорт» публиковались письма советских физкультурников И.В.Сталину, которые часто имели характер отчета о проделанной работе: «Родной и любимый Иосиф Виссарионович! В дни ожесточенных битв с озверелым фашизмом физкультурные организации Челябинской области под руководством советских и спортивных организаций, готовят боевые резервы для Красной Армии. За 1942 г. подготовлено значкистов ГТО 20 тыс. чел. С начала зимы подготовлено бойцов-лыжников 59 тыс. чел., инструкторов по лыжам – 3,5 тыс. чел…» [17].

Участие в кровопролитных боях, длительные военные переходы, отсутствие сна и отдыха, напряженный труд на оборонных предприятиях – все это показало, насколько велика роль физической подготовки не только в жизни отдельного человека, но и для государства в целом.  В годы войны с фашизмом была организована работа по учету и контролю за движением спортивных кадров: из спортсменов формировались отряды специального назначения, физкультурники активно привлекались к работе по обучению населения, участвовали в выполнении сложных боевых заданий, вели активную диверсионную деятельность в тылу врага. Важным шагом стало проведение массового военного обучения, которое помогало овладеть основными физическими навыками, необходимыми для выживания в условиях военного времени.