Вопрос о присоединении Вятской и Пермской земель к великому княжеству Московскому, то есть к Руси, начнем рассматривать с самых его основ – с основания Русского государства. Согласно [1] в середине IX века:

«Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами».

То есть союзное государство славянских (словене, кривичи) и финно-угорских (чудь, весь) народов призвали полиэтническое военизированное сообщество варягов (русь) [2] на княжение с целью преодоления внутренней смуты в государстве. Не вдаваясь в национальный состав варягов-руси (автор категорически не согласен с так называемой норманнской теорией их происхождения [3]) стоит отметить, что в IX – X веках происходила интенсивная метисация населения молодого Русского государства. В те времена вполне возможно, что в формировании русского народа принимали также активное участие некоторые германские племена [4] и другие народности.

Русская держава с центром в Киеве с момента возникновения активно расширяла свои территории, присоединяя к себе в первую очередь, что вполне естественно, земли соседних родственных славянских и финно-угорских народов. Согласно [1] среди народов, дающих дань Руси, были и народы Пермской земли (рисунок 1), расположенной в бассейне реки Камы западнее Уральских гор.

Через Пермскую землю можно было проникнуть за Урал – в богатую пушниной Сибирь. Вплоть до XV века освоением и колонизацией северо-восточных территорий в основном занимались жители Великого Новгорода, а затем и Вятки. Но в XV веке Приуралье активно начали осваивать подданные московского князя (рисунок 2). Новгород и Вятка считали эти земли своими, доходами с них делиться не собирались и активно противодействовали московскому проникновению туда.

Рисунок 1 – Рост территории великого княжества Московского

в 1462 –1533 годах (при Иване III и его сыне Василии III)

Рисунок 2 – Освоение русскими новых земель. Художник К.В. Лебедев

Вятская земля (главный город – Вятка) находилась на северо-востоке Руси. Она была отделена сотнями километров от основных русских земель и фактически располагалась на территориях различных финно-угорских племен. Эти земли начали заселяться русскими – в первую очередь новгородскими вольными людьми, в том числе и ушкуйниками, с конца XII века. Процесс колонизации русскими новых территорий проходил не всегда мирно и сопровождался активной миссионерской деятельностью Русской православной церкви среди местных племен.

Из-за удаленности от коренных русских территорий Вятская земля в конце XV веке по-прежнему сохраняла все характерные особенности вечевого строя [5], являясь пережитком раннефеодального государственного образования русского народа в форме республики аристократов.

В Вятское самоуправление входили выборные воеводы и ватаманы (предводители речных флотилий), основным промыслом которых часто являлся грабеж купеческих судов на волжских и камских просторах. Кроме того, вятчане при возможности грабили не только речные купеческие караваны, часто не делая исключения и для русских купцов, но и совершали грабительские набеги в северные русские земли.

Такое положение дел для набирающего силу Московского княжества при все более возрастающем товарообороте на речных торговых путях Волжского бассейна становилось неприемлемым.

Поэтому согласно [6] в 1459 году «… посылал князь великии (Василий II Темный – В.Г.) рать свою на Вятку: князя Ивана Юрьевича, Ивана Ивановича, князя Дмитрея Ряполовского со многою силою. Они же, шедше, взяша два городка, Орлов да Котелнич, а прочих приведоша к целованыо за великого князя, и тако возратишася».

Одна из целей этого похода очевидна – навести хоть какой-то порядок на речных торговых путях, прекратив систематические грабежи купеческих судов.

Вторая цель тоже достаточна понятна. Вятская земля (рисунки 1 и 3) находилась на удобных водных путях в богатые пермские и уральские земли.

Рисунок 3 – Вятская земля (увеличенный фрагмент французской карты начала XVIII века с изображением русских земель (Тартарии) конца XV века) 

Эти пути должны были стать легкодоступными для московских торговых людей и промышленников.

Московские власти посылали свои войска в вятские земли и до и после 1459 года (например, в 1457 и 1468 годах). И каждый раз вятчанам, как и 1459 году, удавалось от московских войск откупиться [7]. Видимо Москва упорно продолжала надеяться на элементарное благоразумие «Вятчан болших люден». Но правители Вятки хотели сохранить свое монопольное положение в торговле с Приуральем, которое приносило им существенные прибыли.

В 1485 году вятчане взбунтовались вновь. Они отказались принять участие в походе на Казань, а затем выгнали из города московского наместника. Сторонники московской власти были вынуждены бежать из города.

Москве такая вероломная, жадная, но достаточно воинственная прокладка в виде вятских лучших людей между ее предпринимателями и осваиваемыми на северо-востоке землями показалась излишней.

В 1489 году вятчане вновь взбунтовались. А, как известно, жадность наказуема. И тогда согласно [6]:

«… июня в 11 день, посылал князь великий Иван Васильевич всеа Русии рать свою на Вятку за их неисправление, князя Данила Васильевича Щеня да Григорья Васильевича Морозова Поплеву, и иных воевод со многою силою. Они же, шедше, грады Вятцкие взяша, а Вятчан людей к целованью приведоша …»

Вятка сдалась на милость победителей. Вятская знать была расселена по московским городам – Боровску, Дмитрову и Кременску. Там им были дарованы поместья, и Москва приобрела опытных и решительных воинов. С организаторами мятежа разговор был короткий. Летописец [144] сообщает: «А коромольников … велел князь великий повешати». Отметим, что в московское войско, усмирившее вятских мятежников, был привлечеен значительный воинский контингент из Твери.

Наиболее боеспособная и мобильная часть вятской вольницы не решилась вступать в сражение с регулярными войсками Московского княжества и вместе с семьями сбежала к казакам на Дон [8].

ДЛЯ СПРАВКИ. Одним из военачальников, присоединивших Вятскую землю к Руси, был князь, боярин и воевода Даниил Васильевич Патрикеев-Щеня. Он и князь Даниил Дмитриевич Холмский являлись выдающимися полководцами Ивана III Великого. Победы, одержанные в битвах под командованием князя Даниила Васильевича, прославили на века русское оружие.

Самоуправление в Вятке было навсегда упразднено и в Вятскую землю назначен московский наместник [9].

В 1465 году по приказу Ивана III жители города Великий Устюг совершили успешный поход на Югру (рисунок 1), расположенную северо-восточней Перми.

ДЛЯ СПРАВКИ. Югра – это русское название в XII – XVII веках земель между рекой Печора и Северным Уралом, а также народов хантов и манси, проживавших на этой территории. С XII века Югра платила дань Великому Новгороду мехами и моржовой костью. С конца XIV века борьбу за власть над Югрой начало вести великое княжество Московское [10].

Устюжанами командовал московский воевода боярин Тимофей Григорьевич Скряба Травин.

После победы над Великим Новгородом в 1471 году уже в 1472 году согласно [11]:

«Той же зимой послал князь великий на Великую Пермь князя Феодора Пестрого воевать их за их непослушание».

Пермская земля подчинилась Москве. Формальным ее правителем остался местный князь Михаил Ермолаевич Пермский, реальными же правителями Перми стали пермские епископы.

Но в 1481 году (возможно, это был отголосок неудачного похода Ахмет-хана на Русь) Перми Великой пришлось защищаться от набега вогуличей (манси). При помощи устюжан пермяки успешно отбиться от врагов. В 1483 году на вогуличей был совершен ответный военный поход под командованием великокняжеских воевод Федора Курбского Черного и Ивана Салтыка Травина. В русское войско были собраны воинские отряды практически со всех северных уездов страны. В результате этого похода великому князю Московском подчинились народы большого региона, заселенного преимущественно татарами, народом манси и остяками (хантами).

Практически после присоединения Вятки и Перми Москва создала на этих землях серьезный плацдарм для дальнейшего освоения богатств сибирских земель.

Новгородская земля уже давно вызывает пристальный интерес со стороны представителей различных гуманитарных дисциплин. Причина ее популярности обусловлена огромной ролью региона в истории и культуре средневековой Руси, создавшей и сохранившей для потомков поистине бесценное культурное наследие.

Несмотря на большое число исследований историков, археологов, лингвистов, этнографов и антропологов по новгородскому средневековью [1, с. 7-55], многие вопросы по-прежнему требуют прояснения. Одним из них является сюжет по носителям этой культуры, тем, кто создавал и сохранял ее. Мы не имеем до сих пор достаточно цельной и полной картины процессов развития народонаселения новгородской Руси с эпохи раннего средневековья до Нового времени.

Отражением сложившейся ситуации являются два противоположных подхода к культуре и населению новгородской земли. Сторонники первого подхода представляют регион как одну из немногих территорий Руси, не находившуюся под игом монголо-татар и поэтому сохранившую язык [2, с.17-22], внешний облик [3] и различные элементы средневековой культуры славян [4, 5].

Вторые, напротив, видят сохранившуюся новгородскую традиционную культуру и ее население как “вторичное” явление, почти не связанное с новгородским средневековьем. Иллюстрацией подобных взглядов является исключение новгородско-псковских диалектов, за исключением Ладого-Тихвинской группы говоров, из северно-русского наречия и включение их в среднерусские говоры [6, с.238-445].

Попытку системного, хотя и схематического рассмотрения процессов движения народонаселения (главным образом “естественного” и пространственного видов) в центральной, коренной части Новгородской земли в период IX-XV вв. и представляет данная статья.

В I тыс. н. э. территория Восточной Европы, включая ее северо-западную часть, была захвачена многочисленными миграциями, связанными с эпохой Великого переселения народов.

В V-X вв. на территории новгородской земли существует культура псковских (псковско-боровичских) длинных курганов, распространившихся от Чудского озера до р. Мологи [7, с.34]. Ее ареал имеет вид огромной подковы, огибающей большое незанятое никем пространство – Приильменье, бассейны Шелони и Ловати, что связано, по мнению ученых, с ландшафтно-хозяйственным фактором [10, с. 19-23; 8, с.19].

Многие археологи (Г.С. Лебедев, В.А. Булкин, В.Я. Конецкий, Н.Е. Носов и др.) называют ее местной культурой, возникшей на прибалтийско-финской основе, с вероятным вкраплением славяно-балтского компонента [8, с.18-20; 7, с.34-35]. В.В. Седов и его последователи отстаивают гипотезу о ведущей роли славян в этой культуре и западноевропейском происхождении первой волны славян на Северо-Западе [9, с.216-217].

В VIII-X вв. возникает и развивается культура сопок, имеющая славянский характер, и занимающая почти все пространство (за исключением северо-западной части) культуры псковских длинных курганов, а также пустое пространство внутри “подковы” [7, с.36]. В последнее время появились доказательства и более раннего, досопочного появления славян (не позднее VII в.) в нижнем Поволховье (городище Любша), вероятно с побережья Балтики [11, с.38]. В южной и западной частях новгородской земли (междуречье Мсты и Мологи, Верхневолжье, под Валдаем и Новгородом) обнаружены памятники “удомельского типа” или “предсопочной культуры” 3-й четверти I тыс. н.э., связанные с раннеславянскими древностями типа прага-корчак лесостепной зоны Восточной Европы [12, с.209].

Автор «Повести временных лет» называет в числе “насельников” новгородской земли в кон. I – нач. II тыс. н.э. «словен ильменских», кривичей, чудь, весь, печеру, югру [13, с.126-128, 209]. Позднее, в XI-XIV вв. вместо обобщенных названий финноязычных народов – чуди и ближних к Новгороду групп “заволочской” чуди летописи называют водь, ижору, карел (“корела”), вепсов(“весь”) и лопарей (“лопь”). К славянскому населению безоговорочно относят только “ильменских словен”. Кривичи, соотносимые с культурой длинных курганов, считаются многокомпонентным образованием, включавшим финноязычные и славяно-балтские элементы.

Каждая из указанных этнических групп занимала определенную “племенную” территорию: славяне – Приильменье, Поволховье, Верхнее Полужье, бассейны нижней и средней Шелони, Полисти, Ловати, Полы, Мсты, Мологи, псковские кривичи – Причудье, Приплюсье, бассейны Великой, частично Ловати, Полы, Мсты и Мологи, водь – западную часть новгородской земли до верховьев рек Луги, Плюссы на юге и Невы на востоке, карелы – Карельский перешеек, ижора – южную часть Карельского перешейка, район нижнего Волхова и р. Ижоры, весь (вепсы) – район Межозерья (между Ладожским и Онежскими озерами), саамы (лопари) – Карелию, Мурманский полуостров, Межозерье и район Онеги и Северной Двины, югра и печера – район между Печорой и Уралом [9, с.230. Рис.65; 14, с.124, 126, 159, 186, 310 и др.]. В тоже время с конца I – начала II тыс. н.э. мы наблюдаем активное расширение этнической территории не только славянами, но и многими финноязычными группами.

В XI-XV вв. славяне расселяются не только по территории новгородских пятин, но и за их пределы, карелы проникают в северную Карелию и район Межозерья, ижора – в район обитания води – на Ижорскую возвышенность, вепсы – севернее р.Свирь, а также в Обонежье и Заволочье [15, с.26-37; 14, с.124, 159, 186]. Одновременно с этим сужается ареал обитания саамов и води. Вследствие небольшой плотности населения наблюдается нередкое чересполосное расположение всех этнических групп.

В кон. I – нач. II тыс. н.э. на основе культуры сопок и псковских длинных курганов в новгородской земле начинает формироваться единая древнерусская культура [7, с.52].

Достаточно быстро наиболее мощной и высокостатусной становится славянская группа, обладавшая, как показывают исследования археологов, наиболее прогрессивной системой хозяйства – пашенным земледелием [16, с.26-27; 17, с.76-77], приведшим к экономическому и демографическому доминированию в регионе. После образования древнерусского государства к этому добавился культурный фактор (славянская письменность и христианство). Поэтому финно-угорское население подвергается активному воздействию славянской культуры и с XII-XIII вв. археологи уже не могут выделить по большинству артефактов этническую принадлежность проживавшего населения [8, с.20].

О том, что этот процесс был обоюдным, свидетельствуют антропологические материалы по славянскому населению Новгородской земли I половины II тыс. н.э., демонстрирующие антропологическую однородность населения [18, с.21-22]. При этом одни антропологи (Н.Н. Гончарова, Б. Малярчук и др.) отмечают генетические связи словен новгородских с балтийскими славянами [18, с.21-22; 19, с.26], другие (С.Л. Санкина) предпочитают говорить об антропологической близости балтов и славян вообще [20, с.56, 67].

Затем, антропологи отмечают постепенную смену краниологических комплексов “с выраженными европеоидными особенностями”, свойственными большей части населения XI—XII вв., на совмещающие европеиодные и восточные черты (“с уплощенным лицом и слабо выступающим носом”) в XIII—XVI вв. [20, С.71, 97-98], что хорошо иллюстрирует процесс интеграции славян и финно-угров в единую древнерусскую общность.

По мнению Г.С. Лебедева и А.С. Герда, древнерусская эпоха на Северо-Западе Восточной Европы (IX-XIV вв.) характеризуется сложением системы историко-культурных зон, “непосредственно приближающейся к этнографической (следует полагать, и лингвистической) группировке русского и иноязычного населения Верхней Руси и сопредельных территорий” [21, с.79; 7, с.43].

В частности, в центральной части Новгородской земли они выделяют “восточноновгородскую”, “западноновгородскую” и “псковскую” историко-культурные зоны [21, с.83; 7, с.52].

Границей между первой и второй зонами называется меридиональная линия по Волхову-Ильменю-Ловати [7, с.52; 22, с.60]. Псковская историко-культурная зона в указанное время ограничивалась низовьями р. Великой, расширяясь в «послекурганное время» (после XIII в.) на среднее течение этой реки [7, с.51-52].

Археологическим обоснованием для подобного зонирования является, прежде всего, наличие двух компактных ареалов курганов с сожжениями, которые, по их мнению, “скорее всего, соответствуют реальной группировке словен новгородских”: восточнее Ильменя (средняя и верхняя Мста-Молога) и западнее его (верхняя и средняя Луга – верхняя Плюсса – Великая) [7, с.43-44]. Ареал культуры курганов с сожжениями в значительной мере перекрывается жальниками XI-XIV вв., созданными главным образом ассимилируемым славянами чудским населением [21, с.80]. На северо-западе ареала, на территории Ижорского плато, происходит появление особой историко-культурной курганно-жальнической зоны, синтезировавшей славянские и финские элементы, по периферии которой открыты могильники води и ижоры. Самостоятельное значение в этот период получают в южном Приладожье приладожская курганная культура, созданная на местной, финноязычной основе [7, С.44-45, 47].

На наш взгляд, приводимые археологические аргументы не позволяют делить новгородскую землю IX-XIV вв. на указанные историко-культурные зоны, поскольку это усредняет этнокультурную ситуацию, различавшуюся в начале и конце указанного периода. Затем, подобное зонирование имеет явный акцент на более древний период истории этой территории, который должен, по признанию авторов, каким-то образом отражаться и в средневековье. Это хорошо видно из признания важнейшей границей в новгородской земле линии, идущей с севера на юг от Ладожского озера, по Волхову-Ильменю-Ловати, которая делит территорию на две части и разграничивает древние массивы прибалтийско-финского и волжско-финского населения [7, с.52].

Важным аргументом для выделения западно- и восточноновгородской зон имеют современные представления о “диалектах” языка древних новгородцев XI-XV вв. Согласно данным лингвистов, древненовгородский язык состоял из древнепсковского, представлявшего “говоры” Псковской земли и, вероятно, смежных с ней частей Шелонской и Водской пятин, восточноновгородского, т.е. “говоров” коренных новгородских земель к северо-востоку и к востоку от Новгорода, а также территории “новгородской колонизации на северо-востоке” и диалекта г. Новгорода и “непосредственно прилегающих к нему районов”, имевшего близкое сходство с древнепсковским, но и отдельные восточноновгородские черты [23, с.5-6]. Как видим, в данной схеме остается неясной языковая характеристика восточных частей Водской, Шелонской, а также южной части Деревской пятин.

Интересные мысли по поводу р. Ловать как возможной восточной границы территории Русы (Старой Руссы), т.е. исключительно в рамках Шелонской пятины, высказывают С.Ф.Платонов и А.Н. Насонов. Они отрицают такую гипотезу и считают, что “Русою” назывался “весь район между рр. Полистью и Полою” [по: 24, с.119-120], т.е. распространяют зону управления Русы и на часть территории Деревской пятины.

Более объективным, на мой взгляд, является выделение на территории центральной части Новгородской земли в конце I тыс. н.э. северо-восточной и юго-западной зон, условная граница между которыми проходила примерно по линии Луга – Валдай. Анализ керамики, проведенный А.В. Плоховым, выявил в культуре сопок две группы славянских памятников, связанных с разными гончарными традициями. Для первой группы, занимающей северную часть региона, характерны “ребристые” (“реберчатые”) горшки (“керамика ладожского типа”), достаточно близкие аналогии которым распространены за пределами культуры сопок у западно-славянского населения на побережья Балтики. Вторая группа (зона) занимает юго-западную часть новгородской земли и ее отличают сосуды “с эсовидным профилем и небольшим венчиком” (“профилированная” керамика), а также слабопрофилированные и баночные сосуды. Формы сосудов из “южной” зоны в значительных количествах встречаются и в ряде памятников северной части Новгородской земли, что свидетельствует об активности носителей “южной” зоны. За пределами культуры сопок профилированная посуда сходного облика характерна в целом для славянских памятников VII-X вв. лесостепи и юга лесной зоны Восточной Европы, и прежде всего, для культуры смоленско-полоцких длинных курганов, что говорит об активном “южном культурном импульсе” в данном районе [25, с.119-124; 26, с.74-81].

В первые века II тыс. н.э. указанные зоны некоторым образом изменяются за счет расширения юго-западной зоны на территории Водской пятины (об этом см. ниже).

Несмотря на многочисленные источники, мы до сих пор не знаем точно ни состава “ильменских словен”, ни путей, которыми они пришли в новгородскую землю.

Даже считавшееся безупречным утверждение Н.Н. Чебоксарова в отношении группы поозеров (северо-западное Приильменье), основанное на антропологических исследованиях, согласно которому «современное население Поозерья в массе представляет непосредственных потомков древних новгородцев”, требует сегодня дополнительных аргументов. Основанием для подобного вывода ученого стали антропологические материалы, согласно которым новгородские поозеры имеют общий с населением верхнего Приднепровья антропологический тип – “ильменский” (или “верхнеднепровский”), что давало дополнительный аргумент в пользу южного, приднепровского происхождения “словен новгородских” [3, с.239-267].

Однако анализ сопок по р. Ловати указывает на то, что сопки в данном районе распространялись не с юга на север, как следовало бы по концепции днепровской миграции славян, а наоборот [16, с.28]. Поэтому выводы Н.Н. Чебоксарова требуют дополнительного уточнения: к какому времени может относиться возникновение единого “ильменского (верхнеднепровского)” антропологического типа и откуда пришли на Ильмень носители этого типа?

Археологическая материалы (керамика, украшения, домостроительство и др.) показывают многокомпонентную основу новгородских славян, связанную с Западной Балтикой и Поднепровьем [7, с.37-38, 40; 25, с.123; 27, с.127]. Существуют артефакты и более общего плана (набор хозяйственно-бытовых орудий, украшения из свинцово-оловянистых сплавов, пластинчато-проволочные и с завитком на конце височные кольца) доказывающие активное влияние более южных районов Восточной Европы на новгородскую землю [25, с.123; 28, с.137-147; 12, с.211].

Интересно, что южный поток движения на север представлял собой не прямолинейное движение по линии юг – север вследствие миграций вдоль водных путей, а целый ряд потоков с юго-запада и юго-востока: вначале через реки бассейна Западной Двины и Днепра, а затем через бассейны Великой, Шелони, Ловати, Полы и Мсты. По мнению ученых, уже с конца I – начала II тыс. н.э. возможно продвижение в район Приильменья “новых групп населения из района Верхневолжья” по так наз. «Серегерьскому пути”, служившему на протяжении веков устойчивой транзитной трассой для “медленных и массовых миграций древних племен” [7, с.36-37]. Население района Верхневолжья было достаточно разнообразным в силу географического положения этих мест: сюда сходились истоки трех крупнейших рек Восточной Европы (Волги, Западной Двины и Днепра), по которым могло совершаться движение населения.

Описывая ареал культуры сопок, исследователи говорят о нескольких районах наиболее массового присутствия населения в VIII- нач. XI в., отмеченных особо плотной концентрацией памятников этой культуры. Таковыми являются нижнее Поволховье, Причудье, верховья Луги, Приильменье, средние течения рек Шелони, Мсты, бассейн Полы, среднее течение р. Ловати, Молого-Мстинский водораздел [7, с.32; 17, с.77-78; 27, с.126, 129-131; 29, с.58-64. Карта 9].

Колонизация с юга и юго-востока в течение нескольких веков II тыс. н.э. могла серьезно изменить демографическую ситуацию прежде всего в юго-западной части новгородской земли. В связи с этим можно говорить о начальном этапе формирования в центральной части новгородской земли до конца XV в. северо-восточной и юго-западной культурных зон. В первой из них доминировали ранненовгородские традиции, во второй эти традиции подвергались более быстрому видоизменению за счет традиций южного происхождения (из юго-западных областей Руси). Конечно, это проявлялось в виде общей тенденции, и в отдельных местах на юго-западе могли сохраняться “островки” старой новгородской культуры.

Проведенные археологами исследования по динамике расселения в ряде районов на протяжении XI-XV вв. показало следующую картину.

Согласно исследованиям Н.И. Платоновой, в районе рек Луги, Оредежа и Плюссы наблюдается преемственность в расположении сопок и древнерусских могильников, а также “резкий демографический подъем и прогрессирующее освоение водоразделов” с XI-XII вв., которое называет “вторичной колонизацией” менее удобных районов [30].

Исследование И.В. Стасюка территории трех погостов в восточной части Ижорской возвышенности, более удаленных от Новгорода по сравнению с Полужьем, показало, что ареал оставившего курганные могильники древнерусского населения XII – XIV вв. ограничивался только районом плодородных карбонатных почв, наибольший массив которых находился на водоразделе. Лишь в конце XIV – XV вв. отмечается масштабный рост территории за счет приречных заболоченных участков с тяжелыми и малоплодородными моренными суглинками по течению рр. Суйда и Оредеж. Таким образом, картина расселения на Ижорском плато была “обратна той, что характерна для большинства русских земель”: в XII – XIII вв. густо заселяются не долины, а водораздел, и “лишь в конце курганно-жальничной эпохи”, в конце XIV – XV вв. начинается «спуск в долины» [31].

Анализ памятников конца I тыс. н.э. – XV в. на территории четырех погостов Деревской пятины (Усть-Волмского, Островского, Черньчевичского и Теребуновского) А.А. Фроловым показало, что до XIV в. наблюдается почти полное совпадение ареалов заселения этих мест. В XIV – XV вв. происходит существенное увеличение ареала поселений, с выходом на “обширные водораздельные участки в бассейне реки Волмы” [32, рис.1-2, с.7].

Указанные материалы свидетельствуют о том, что в центральной части новгородской земли мы наблюдаем более полное освоение земельных ресурсов микрорегионов (“вторичная колонизация”) и, соответственно, серьезный демографический подъем (вероятно, и за счет пришлого населения) главным образом в XIV – XV вв., что говорит о преодолении прежней демографической тенденции и наступлении периода расширенного воспроизводства населения.

Говоря о миграциях и количественных показателях народонаселения, не следует сбрасывать со счетов и характерную для средних веков насильственную миграцию в форме “полона“: военнопленных и мирного населения, особенно женщин и детей. Летописи неоднократно фиксируют эти события с разным исходом: как увод “в полон” на территорию Новгородской земли, так и новгородцев – в соседние русские княжества или за границу (“в немци”, “в Литву”).

Достаточно много свидетельств вывода новгородцами или новгородско-псковским войском пленных (“чуди”, “еми”, “еревы”, “корелы немечской”) дают летописи из северо-западных пограничных земель (1130, 1186, 1190, 1214, 1227, 1311, 1338 гг. и др.). Иллюстрацией может служить эпизод 1227 г., когда новгородцы ходили на Емь и “повоева всю землю, и полонъ приведе бещисла” [33, с.206-349]. К сожалению, обычно в текстах нет указаний на места вывода “полона”. Реже такие походы (например, 1256, 1262 гг.) совершались новгородцами в составе русского или русско-литовского войска [33, с.251, 309-312].

Имеется несколько свидетельств вывода русским войском, в том числе новгородцами, пленных шведов из Ланцкроны (1301 г.), Выборга (1322, 1350, 1411 гг.), а также приботнических карел (1377) [33, с.330-331, 338-339, 361-362, 374, 402]. Известно, что в 1322 г. великий князь Юрий увел полон в Низовскую землю (“на Низъ поведоша”) [33, с.339]. Этот пример свидетельствует о том, что в случае объединенных русских отрядов пленные попадали в различные русские земли, причем приоритет имел великий князь.

Реже встречаются описания вывода новгородским войском пленных (1168, 1200, 1266, 1435 гг.) из южных и юго-западных пограничных земель (Торопецкой земли, Литвы) [33, с.220-418]. Единичные данные вывода русскими войсками (в которых участвовали и новгородцы) полона происходят из юго-восточных, Низовских земель (1148, 1169 гг.) [33, с.214, 221].

Кроме насильственного вывода людей, иногда встречались случаи добровольного перехода населения в новгородско-псковские земли. В 1344 г. после избиения занаровской чуди немцами (“избиша Чюди 14000″), остальные переселились в Псковскую землю (“а избыток убежа в Островьскую землю”) [33, с.357].

С другой стороны, с начала XIII в. наблюдаются многочисленные случаи вывода литовцами пленных новгородцев из западных и южных районов (Торжок, Бежецк, Ловать, Шелонь) (1200, 1225, 1229, 1246, 1253, 1258 гг. и др.). Правда, летописи чаще говорят об удачных погонях и освобождении пленных (“полонъ отьимаша”) [33, с.239-310]. Самым страдающим от внешних набегов местом был Торжок (1181, 1215, 1239, 1340, 1372 и др.). Кроме нападений Литвы, он постоянно испытывал угрозы с востока и юга [33, с.227-372]. В 1239 г. Торжок был захвачен татаро-монголами, а население полностью вырезано [33, с.288-289]. Также имеются единичные сведения о захвате новгородско-псковского населения (в том числе финноязычного) “немцами” и емью, соответственно из западных и северных районов новгородской земли [33, с.270-271, 294].

Другой формой насильственного перемещения являлась “рокировка” региональных элит. Масштабное насильственное переселение новгородской элиты в московские земли (с семьями примерно 7000 человек) и заменой их выходцами из Низовских земель мы видим в конце XV в. Меньшую часть из них составляли бояре, большую – “житьи” люди и купцы [34, с.108-111].

Несмотря на частое отсутствие сведений о конкретных местах размещения таких мигрантов “поневоле”, данный фактор демонстрирует свою значимость для понимания процессов региональной динамики средневекового населения. Затем, в силу географического расположения Новгородской земли фактор “полона” был наиболее существенен для ее южных и западных районов, откуда мы видим постоянно повторяющиеся выводы населения. Вероятно, это способствовало заселению вновь прибывающим населением именно этих мест. Затем, постоянная угроза внешнего нападения неизбежно приводила к большей подвижности населения этих районов, многочисленным уходам в более безопасные северо-восточные районы.

Важным фактором для понимания движения народонаселения являются также материалы по чрезвычайным ситуациям. На демографию, особенно западной части Новгородской земли из-за размещения здесь самых крупных населенных пунктов – Новгорода, Пскова, Старой Руссы, Порхова и других, оказывали давление нередкие моры людей (1128, 1158, 1161, 1215, 1230, 1352, 1360, 1390, 1407, 1417, 1421-22, 1424, 1445 и др.) вследствие неурожая, эпидемий и эпизоотий. Помимо массовой гибели людей, одновременно происходил и уход в другие области [33, с.206-414].

В 1215 г. голод и мор поразил не только Новгород и его округу, но и Водскую землю, в результате чего “Вожане помроша, а останъке разидеся” по другим краям [33, с.253]. Во время мора 1230 г. в Новгороде были вырыты 3 “скудельницы”, которые были заполнены трупами. По словам летописца, только на Прусской улице было похоронено “3000 и 30″ человек, в двух других – “в нѣиже числа нѣсть” [33, с.277]. Во время голода и мора 1445 г. многие новгородцы “разидошася: инии в Литву, а инии в Латиньство, инеи же бесерменом и Жидом ис хлеба даяхуся гостем” [33, с.425].

Еще одним фактором уменьшение населения в центральной части новгородской земли являются колонизационные потоки за пределы новгородских пятин, прежде всего в северо-восточном направлении, которые начали движение в виде промысловых ватаг за мехами и “рыбьим зубом” уже с X-XI вв.

Промысловые экспедиции шли по Волхову, Ладожскому озеру, Свири, Онежскому озеру, где расходились по нескольким направлениям: в Заонежье, к берегам Онежской губы, на Корельский берег Белого моря, на р.Онегу, на Северную Двину. На этих путях, а также на волоках возникали опорные и перевалочные пункты [15, с.27-29]. Судя по характеру колонизации и местоположению путей, которыми шли на север, можно говорить о том, что наибольший вклад в этот процесс связан с Новгородом и ближайшей округой, т.е. опять-таки с западной частью новгородской земли.

Вслед за боярскими промышленными людьми, на Север по проторенным путям устремлялись и крестьяне, а также монахи. Особенно активной стала крестьянская и монастырская колонизации с XIII-XIV вв. По сравнению с промысловой, она была постоянной и “тягучей”, продолжавшиеся в течение многих столетий. [15, с.29-30].

Суммируя вышесказанное, можно говорить о том, что важной тенденцией в движении народонаселения Новгородской земли на протяжении всего рассматриваемого периода являлось расширение славянами и многими финноязычными группами своих “материнских” территорий и чересполосное проживание. Затем, это активная ассимиляция славянами финно-угорского населения в центральной части региона вследствие их экономических, демографических и культурных преимуществ. Наряду с этим отмечается возникновение в кон. I – нач. II тыс. н.э. двух культурных славянских зон – северо-восточной и юго-западной, связанных с разными – западным и южным – культурными импульсами. Во второй из них происходят более быстрые культурные изменения вследствие наибольшей убыли населения из-за неурожаев, эпидемий, войн, северо-восточного вектора колонизации, “рокировок” элиты и притока сюда новых поселенцев из соседних земель. Долгое время демографическая ситуация в Новгородской земле характеризуется простым “наверстыванием”, и лишь в XIV – XV вв. наступает период расширенного воспроизводства населения.