В первой половине XIX века таким направлением стал романтизм – новое явление во французской культуре, связанное с идеологическим влиянием французской революции, к которому принадлежал Франсуа Рене де Шатобриан – французский писатель и политический деятель, признанный «отцом романтизма» во французской литературе. Новизна его литературного стиля проявилась в первую очередь в описаниях природы, его глубинный анализ человеческих эмоций стал настоящим образцом для подражания поколениями романтических авторов не только во Франции, но и за рубежом.

В  апреле1802 г. во Франции произошло весьма важное литературное событие, совпавшее по времени с торжественным празднованием заключения Конкордата. Событием этим был выход в свет произведения Ф. Р. де Шатобриана «Гений христианства».

Время выхода книги в свет было, действительно, выбрано самое подходящее для того, чтобы произвести сенсацию, а с другой стороны, успеху книгу содействовали и литературные друзья Шатобриана и духовенство, среди которого автор «Гения Христианства» нашел многочисленных приверженцев. Первый консул тоже стал оказывать свое покровительство Шатобриану, и последний посвятил прямо ему второе издание книги. Известно, что лишь после казни герцога Энгиенского Шатобриан стал в оппозиционное отношение к Наполеону.

Во время революции якобинцы пытались уничтожить христианскую веру, желая утвердить культ Разума. Поэтому Шатобриан считал, что именно ослабление христианской религии привело к революции.

Для всего общества, взятого массе, события революции были серьезным испытанием: они  слишком потрясали ум и воображение, заставляя содрогаться сердца при виде бедствий и ужасов; это все не могло не отразиться на чувствах людей. И именно возвращение к религии было вызвано внутренней потребностью души народа, до глубины потрясенного страшными событиями эпохи.

Хотя, интерес к религии был не только со стороны людей, искавших опору и защиту для душевного спокойствия, он вызывался и  соображениями политических свойств, в силу, которых религия была нужна, как лучшая опора общественного порядка. Наполеоновский Конкордат был порождением именно этого последнего сознания.

Но народу, утратившему спокойствие души после революционного переворота, требует поэт, который сможет дать людям уверенность и успокоить их тревоги. Таким образом, Франсуа Рене де Шатобриан своим пятитомным трактатом «Гений христианства» заново открывает  изверившимся людям вечные ценности христианства.

Нужно отметить, что произведение было написано во время больших потрясений в жизни Шатобриана. Ужасающие события революции, связанные со смертью близких людей, заставили его глубоко переосмыслить жизнь и обратиться к христианству; обновить его веру: «Я уступил не великим сверхъестественным светочам, — писал он, — мое убеждение вышло из сердца: я заплакал и уверовал»[1].

Сам Шатобриан отмечал о том, как народ нуждался в религии после тех страшных событий: « Я выпустил «Гений Христианства» в пору, когда храмы наши были разрушены. Верующие сочли себя спасенными: в то время люди нуждались в вере, алкали религиозных утешений, которых долгие годы были лишены. Сколько сверхъестественной силы приходилось просить у неба после стольких бедствий. Все спешили в Божий храм, как бегут в дом врача, когда кто-то тяжко болен. Жертвы наших смут спасались у алтаря: потерпевшие кораблекрушение в надежде на избавление цепляются за скалу»[2]. Из этого можно заключить, что религия стала для людей  той  опорой, которая служит спасением от многих бед, тем моральным и нравственным ориентиром, который направляет человека на истинный путь, дает надежду и лечит душевные раны.

Шатобриан отмечал, что христианство служит связующим звеном между античным миром и средневековым: «Рядом с рушащимся миром язычества восстал некогда другой мир, как бы смотрящий извне на эти величественные картины, бедный сторонний, одинокий, вмешивающийся в житейские дела, лишь, когда в его уроках или помощи нуждаются. Как чудесно было лицезреть этих первых епископов, почти сплошь причисленных к лику святых и мучеников, этих простых священников, которые пекутся о реликвиях и кладбищах, этих монахов и отшельников в обителях и пещерах, которые проповедуют мир, целомудрие, милосердие, когда кругом царя война, разврат, варварство; посещают римских тиранов и татарских или готских вождей, дабы упредить несправедливость одних и жестокость других, останавливают войска деревянным крестом и миротворным словом, остаются слабейшими из смертных и при этом защищают человечество от Аттилы, существуют между двумя мирами, дабы связать их, дабы облегчить последние минуты умирающего общества и поддержать первые шаги общества, находящегося в колыбели»[3].

Период Республики и Империи были одинаково неприемлемыми для Шатобриана, вызывали у него резкую критику, однако отношение к ним существенно различалось. Республиканская эпоха ошеломила его, как «самая оригинальная, и самая впечатляющая, благодаря тому, что она была уникальна»: «никогда не видели, никогда не увидят, чтобы физический порядок устанавливался моральным беспорядком, единство исходило из правления многих; эшафот, возведенный в закон, служил человечеству»[4]. Зловещий образ Республики, однако, не мешал ему найти ее реальные преимущества – перед бонапартистским правлением: «она нас убивала, но она нас и славила», она не была побеждена иностранными нашествиями. Империя же погубила свободу: «мы исчезли… все принадлежало Бонапарту»[5].

Падение морали и озлобленность французского народа очень обеспокоила Шатобриана -  « кро­вавые оргии, отвратительные сцены просто не могли быть ужаснее… Женщины из народа… шли к машинам смерти как к своим очагам, эшафоты управляли публичными нравами, а смерть стала оплотом пра­вительства»[6].

Шатобриан хотел, чтобы революция в плане свержения деспотов и тиранов, не была ограничена только волнами народного гнева, справедливо нахлынувшими и прорвавшими дамбу; во главе ее должны стоять люди, которые зададут для потока новое русло. Однако при этом, как справедливо считает Шатобриан, этими людьми, лидерами народного движения, не должны быть популисты, достигающие за счет расположения к народу собственных целей, или агрессоры, вымещающие за счет своего поднятия на гребень волны свою ненависть к определенным сословиям или социальным группам. Идеалы для бунтующих масс должны задавать люди, осознающие свою ответственность перед обществом и желающие ему оздоровления от той заразы, против которой и была начата революция, но между тем напоминающие народу, ставшему свободным и лишившемуся контроля со стороны норм морали и религии (которые имеют огромное значение как сдерживающий фактор для злобы и желания причинять насилие), напоминавшие народу о правильности тех принципов, на которых возможно построение справедливого общества, где всем воздается по заслугам, но никто не будет обиженным.

Как романтик, Франсуа Рене де Шатобриан по-новому осмыслил христианство, оно стало для него образцом нового искусства. Истинность религии автор усматривает в ее поэтичности, потому что она раскрыло новый мир человеческих чувств.

«…Настало время показать, что, не стремясь принизить мысль, христианство удивительным образом отвечает стремлениям души и может зачаровывать ум таким самым божественным способом, как все боги Вергилия и Гомера»[7], — писал Шатобриан в предисловии «Гения христианства».

Но, несмотря на общее очарование христианства и античной религии, Шатобриан отмечает преимущество христианской религии, в том что она затрагивает глубину человеческой души:  «Священное писание объясняет нам наше происхождение и сущность нашей природы; христианские таинства непосредственно касаются нас; повсюду мы видим самих себя; для нас принес себя в жертву Сын Божий. От Моисея до Иисуса Христа, от Апостолов до последних Отцов Церкви – все являет собой образ внутреннего человека, все направлено на то, чтобы развеять окутывающую его тайну: и это одна из отличительных черт христианства, которое всегда сливало воедино человека и Бога»[8].

Христианство в целом рассматривается автором как образец эстетического и прекрасного и является самой поэтической и человеческой религией, более других благоприятствующая свободам, искусству и литературе: « Из всех существовавших религий, христианская — самая поэтичная, самая человечная, самая благоприятная свободе, искусствам и наукам; современный мир обязан ей всем, от земледелия до абстрактных наук, от больниц для бедных до храмов, воздвигнутых Микеланджело и украшенных Рафаэлем; нет ничего Божественнее ее морали, ничего привлекательнее и торжественнее ее догматов, ее доктрины и ее культа; она покровительствует гению, очищает вкус, развивает благородные страсти, дает мысли силу, сообщает писателю прекрасные формы и художнику совершенные образцы»[9].

В свой трактат «Гений Христианства» Франсуа Рене де Шатобриан включил две повести – «Атала» и «Рене». «Атала» — это апофеоз возвышенной и самоотверженной любви, органически сливающейся с грандиозной и многокрасочной природой Америки, а «Рене» — исповедь человека послереволюционной поры, утратившего связь с прошлым и не нашедшего себе места в новом обществе. В «Рене» Шатобриан вывел тип нового героя разочарованного в людях и обществе, страдающего человека, которого гложет одиночество, и  не находящего избавления от мучающей его тоски. Этот внутренний недуг получил название «болезнь века» («mal du siècle»)[10]. В повестях, помимо прекрасного писания природы, глубоких затрагивающих сердца событий, Шатобриан провозглашает идею всеспасительной христианской религии. Воздействие «Гения Христианства» не ограничилось минутным воскрешением религии, которую все считали покоящейся в могиле: оно совершил превращение более долговечное. Новым в книге был не только слог, но и доктрина; не только форма, но и содержание: отныне, выбирая между верой и неверием, юные умы перестали почитать исходной точной атеизм и материализм; люди стали заново изучать истоки христианства; благодаря писателям идея Бога и бессмертия души вновь обрела власть над людьми. Франсуа Рене де Шатобриан дал точное описание духу того времени: «Это была единственная и памятная эра в истории человечества, когда небо сообщалось с землей через души гениев»[11].

Что же произошло в 1968 году? Франция тогда была пронизана глубокими противоречиями. Под непробиваемым политическим режимом 68-летнего президента – генерала де Голля – происходила стремительная экономическая модификация, которая коренным образом изменила общественную структуру французского социума.

По окончании в 1962 году войны в Алжире экономика Франции стремительно набирала обороты, что повлекло за собой низкий уровень безработицы и даже дефицит квалифицированных рабочих. Впрочем, подобный рост требовал вложений в производство и  развитие технологий, поэтому создавались новые отрасли промышленности, которые благополучно компенсировали упадок производства угольных шахт и иных старых промышленных секторов. Были созданы новые предприятия в автомобильной, авиационной, космической, оборонной и атомной индустрии. При этом финансирование социальной сферы, прежде всего, здравоохранения и соцобеспечения, отставало. 3 млн. парижан проживали в домах без удобств, половина жилых помещений не была оснащена канализацией, 6 млн. граждан страны жили за чертой бедности. На заводах приходилось трудиться сверхурочно, часто при сохранении невысокой заработной платы [1]. К середине 1960-х рабочая неделя возросла до 45 часов. Условия жизни иммигрантов были немногим лучше, чем в «третьем мире», общежития для рабочих были переполнены, где царила полная антисанитария [2].

Относительно усугубились условия жизни и учебы студентов. Затраты государства на образование возрастали, так как развитие новых секторов промышленности требовало пополнения новыми трудовыми ресурсами, но вследствие демографического взлета послевоенных лет выходцам из малоимущих семей становилось труднее получить высшее образование. Как следствие, высшие учебные заведения были переполнены, плохо обеспечены и находились под надзором властей. Противодействие таким неудовлетворительным условиям обучения и антидемократическому режиму в университетах (так же было запрещено общение между парнями и девушками вне учебного времени, а именно — посещение общежитий противоположного пола) стало главным фактором в радикализации студенчества. Кроме того, к этому быстро добавились и политические вопросы.

В том же 1967 году всемирная рецессия сказалась и на рабочих. На протяжении ряда лет уровень жизни трудящихся и условия их работы отставали от темпов развития страны. Зарплата была низкой, рабочая неделя  – длинной, все это сопровождалось и бесправием рабочих на предприятиях. Теперь добавились безработица и ненормированный рабочий день. Горная, сталелитейная, текстильная и строительная отрасли промышленности вступили в стагнацию. Фермеры тоже стали протестовать против упадка доходов – доходило даже до уличных боев с полицией.

К началу 1968 года страна, на первый взгляд, кажется сравнительно уравновешенным государством, одновременно нарастает и накаляется социальное напряжение. Франция напоминает пороховой погреб – необходима лишь искра, в качестве которой и выступают студенческие протесты [3].

Все началось в университете в Нантере, одном из новых учебных заведений, который был построен в 1960-е годы. 8 января 1968 года студенты на публике выразили свое возмущение посещением города министром по делам молодежи Франсуа Мисоффом, прибывшим для открытия плавательного бассейна. Сам по себе данный инцидент особого значения не имел, но санкции, принятые в отношении студентов, а также систематическое вмешательство в ход событий полиции, вызвали усиление студенческих неповиновений и превратили Нантер в очаг революционного движения, которое быстро перекинулось на другие университеты и средние школы по всей Франции [3]. Протестующие требовали улучшения условий учебы, свободного доступа в университеты, личной и политической свободы, освобождения арестованных студентов.  Так, с февраля по апрель 1968 года в стране было осуществлено около 50 крупных студенческих выступлений. А 22 марта студентами было захвачено здание администрации университета Нантера. В ответ на это администрация полностью закрыла университет на месяц, но конфликт перебросился в старейший университет во Франции Сорбонну.

«Движение 22 марта» основывалось на идеологию так называемого Ситуационистского Интернационала под предводительством Ги Дебора. Ситуационисты считали, что Запад уже достиг товарного изобилия, достаточного для коммунистического строя, и пришло время устраивать «революцию повседневной жизни» [4]. Это означало отказ от работы и подчинения государству, отказ от уплаты налогов, соблюдения законов и общественных моральных норм. 3 мая представители разных студенческих организаций собрались обсудить вопрос о проведении данной кампании протестов. Декан требует полицию «очистить» университетский городок. В итоге спонтанно собирается многочисленная демонстрация. Полиция действует чрезвычайно сурово, и студенты ответили сооружением баррикад. Как следствие, к утру около ста человек были ранены, несколько сот арестованы. Суд вынес 13 участникам демонстрации строгие наказания. В свою очередь, в ответ на это студенты создали «комитет защиты против репрессий», а младшие преподаватели призвали к всеобщей забастовке в высших учебных заведениях.

Сведения о произошедших событиях моментально передаются радиостанциями, жители страны взбудоражены жестокостью полицейских. В Париже демонстрации с каждым днем становятся все масштабнее и уже распространяются на другие города с призывами осуждения полицейских репрессий и освобождения арестованных студентов. Так, 6 мая с требованием освобождения осужденных, прекращения полицейского насилия, открытия Сорбонны и отставки ректора и даже министра образования, вышли на демонстрацию 20 тысяч протестующих студентов, преподавателей, лицеистов, школьников. Под аплодисменты населения колонна свободно прошла по Парижу с плакатом «Мы – маленькая кучка экстремистов», как накануне студентов назвали власти [1]. Но по возвращении в Латинский квартал демонстрация подверглась внезапному штурму шестью тысячами полицейских. Со всего Парижа студентам на выручку подступала молодежь, и к ночи число уличных бойцов достигло 30 тысяч, из которых 600 человек было ранено, 421 – арестовано.

Движение стремительно набирало обороты. Забастовки и демонстрации студентов, разнообразных рабочих и служащих охватили всю страну. К 7 мая бастовали уже все университеты и основная масса парижских лицеев. Когда в Париже на очередную демонстрацию вышли уже 50 тысяч студентов с требованием освобождения своих осужденных товарищей, вывода полиции с территории Сорбонны и демократизации высшей школы, власти отчислили из Сорбонны всех участников волнений. Именно вечер 7 мая стал переломным в общественном мнении. Протестующих студентов поддержали практически все профсоюзы, преподаватели, учителя, научные работники, а также буржуазная Французская лига прав человека. В результате 8 мая в ряде французских городов под пение Интернационала происходит первая всеобщая стачка под лозунгом «Студенты, рабочие и учителя — объединяйтесь!» [5]. В Париже на улицу вышло такое большое количество людей, что полиция была вынуждена стоять в сторонке и не вмешиваться. Однако попытку колонны пройти к зданиям Управления телевидения и Министерства юстиции, полиция жестоко пресекла, пустив в ход гранаты со слезоточивым газом. Отступавшие под напором спецподразделений по борьбе с беспорядками, студенты поджигали автомобили, из которых были построены баррикады. Весь город знал, что с начала мая в Сорбонне происходят студенческие массовые волнения, но никто не думал, что дело примет столь серьезные последствия. Корреспонденты передавали репортажи с места событий прямо в эфир, а утром 11 мая газеты вышли с огромными заголовками: «Ночь баррикад». В результате длительного ночного сопротивления студентов полиции, 367 человек было ранено, в том числе 32 – тяжело, 460 – арестовано. [6]. Это было началом общеполитического кризиса в стране, несмотря на выступление по радио и телевидению премьера Жоржа Помпиду с обещанием отмены локаута Сорбонны и пересмотра дел осужденных студентов. Увы, было уже слишком поздно – политический кризис стремительно набирал силу.

13 мая профсоюзы призвали трудящихся поддержать студентов, вследствие чего страна была парализована всеобщей 24-часовой стачкой. В ней участвовало почти все трудоспособное население – 10 миллионов человек из общего количества в 15 миллионов. Призыв к стачке находит многочисленный отклик – в крупных провинциальных городах, таких как Марсель, Тулуза, Бордо, Лион и др., были проведены многотысячные демонстрации солидарности. В одном лишь Париже на улицу вышло 800 тысяч горожан уже с политическими требованиями, вплоть до призыва к свержению правительства. Сразу после демонстрации студенты захватили Страсбургский университет и Сорбонну, объявив вуз «автономным народным университетом, постоянно и круглосуточно открытым для всех трудящихся».

План профсоюзов ограничить забастовку одним днем провалился.14 мая, рабочие оккупировали авиационный завод компании «Сюд-Авиасьон» в городе Нант, что повлекло за собой цепную реакцию: рабочие стали захватывать сотни предприятий, заводов, фабрик по всей стране, охватив практически все отрасли тяжелой промышленности. Автомобильный завод “Рено” в Биянкуре также оказался числе «занятых персоналом» предприятий.

В это же время студенты захватывали университет один за другим. Число захваченных трудящимися крупных предприятий достигло к 17 мая полусотни. 20 мая Франция, охваченная генеральной стачкой, останавливается, хотя ни профсоюзы, ни партии, ни другие организации не призывали к ней. Журналисты, футболисты, артисты – все присоединяются к движению протеста. Вся страна была парализована, начиная от государственных учреждений, заканчивая школами. В соответствии с данными министерства труда, в 1968 году из-за длительных забастовок было потеряно 150 миллионов рабочих дней. Для сравнения, стачка горняков Великобритании в 1974 году, заставившая уйти в отставку консервативное правительство Эдварда Хита, привела к потере 14 миллионов рабочих дней [3].

Волна стачек не затихает до июля, но своего пика достигает между 22 и 30 мая. 20 мая правительство фактически утратило контроль над страной. Население взывает к отставке де Голля и его правительства. На Национальном Собрании был принят к обсуждению вопрос о недоверии правительству, но для вотума недоверия не хватило всего одного голоса. Тогда 25 мая начались трехсторонние переговоры между правительством, профсоюзами и Национальным советом французских предпринимателей. Были оговорены условия существенного увеличения заработной платы, однако Всеобщая Конфедерация Труда (ВКТ) в лице Жоржа Сеги была не удовлетворена этими условиями и продолжила забастовочное движение. Социалисты во главе с Франсуа Миттераном организуют грандиозный митинг, в знак осуждения профсоюзов и де Голля и требуя создания Временного правительства. В ответ на это власти во многих городах применяют силу. Ночь 25 мая получила название «кровавая пятница» [1].

29 мая во время внеочередного заседания кабинета министров стало известно, что без следа пропал генерал де Голль. Франция повергнута в шок. Лидеры «Красного Мая» незамедлительно призывают захватить власть, так как она якобы «валяется на улице» [1]. Однако, 30 мая де Голль вновь появился и выступил с крайне жесткой речью, объявив о роспуске Национального Собрания и проведении досрочных парламентских выборов. Голлисты организовали кампанию по угрозе коммунистического заговора, в результате, получив большинство мест – перепуганный средний класс дружно проголосовал за генерала. В этот же день голлисты проводят 500-тысячную демонстрацию на Елисейских полях в поддержку де Голля. Происходит коренной перелом в событиях [1]. В начале июня профсоюзы проводят новые переговоры и добиваются новых экономических уступок, впоследствии чего волна забастовок спадает. Предприятия, захваченные трудящимися, начинают «очищаться» силами полиции. Кон-Бендит был сослан в ФРГ. 16 июня полиция захватила Сорбонну, 17 июня была возобновлена работа конвейеров «Рено» [6].

Таким образом, «Майская революция» потерпела поражение. Тогда почему она стала легендарной?

Во-первых, потому, что в мае 1968 года во время экономического подъема (а не кризиса!) из незначительного инцидента в Нантере, впервые в западной истории моментально и молниеносно развился общенациональный кризис, переросший в революционную ситуацию. Это дало многим понять, что изменилась социальная структура европейского общества [6].

Во-вторых, потому, что волнения 1968 г. изменили моральный и интеллектуальный климат как во Франции, так и в Европе в целом. Александр Тарасов обосновал это в своей статье «In memoriam anno 1968», в которой писал, что «вплоть до наступления времени неолиберализма и «неоконсервативной волны» начала 80-х быть правым, любить капитализм считалось неприличным. Первая половина 70-х, осененная отсветом «Красного Мая», оказалась лебединой песней европейской интеллектуальной и культурной элиты. Все сколько-то стоящее в этой области, как грустно признают сегодня на Западе, было создано до 1975–1977 годов. Все, что позже, – либо деградация, либо перепевы…» [6].

В свою очередь, студенты добились демократизации высших и средних учебных заведений, разрешения политической деятельности на территории университетов и студенческих городков и повышения социального статуса студентов, а также подрыва репутации и имиджа, а впоследствии отставки де Голля. Более того, был принят «Закон об ориентации», координирующий действия университетов с непосредственными требованиями экономической обстановки в стране, снижая, таким образом, риск безработицы для выпускников. Еще была уничтожена, хоть и временно, психологическая «стена» между студентами и рабочим классом [6].

Что же сподвигло на такую грандиозную коллективную борьбу столь огромное количество людей самых различных возрастов, профессий, социального статуса и т. д.? «Но это было здесь, в современной стране, с миллионами участвовавших людей, узнавших, что можно жить по-человечески. Вот что было сущностью требований, украшавших стены Латинского квартала. Они подвергали сомнению то, как мы жили, осуждали тот сумасшедший дом, в котором мы живем» – вспоминал Рождер Смит, участник событий 1968 г. [7].

«Красный май», несомненно, был одним из самых ярких и значимых событий, явившееся следствием явлений и изменений в настоящее время. Мир стал другим. Выступая в Монреальском университете через 40 лет после событий 1968-го, Даниель Кон-Бендит признался: «Та весна не исполнила своих революционных обещаний, но повлияла на ожидания и поведение множества людей, поскольку открыла для них небывалую прежде индивидуальную свободу» [8].