В недавней работе В.С. Кулешов еще раз вернулся к проблеме летописного племени меря в знаменитом «Сказании о призвании варягов». Мысль о не тождественности мери «Сказания…» мере этнографического введения к «Повести Временных Лет» (далее – ПВЛ) в принципе не нова [3], еще И.П. Шаскольский отмечал в полемике с В.Л. Яниным что «территория мери слишком далека от берегов Волхова. В источниках последующего времени (X и XI века) совершенно нет сведений, о каких либо связях Новгородской земли с этим племенем. Все интересы мери были ориентированы в Поволжье, а не на Волхов» [4].

Однако посмотрим, какие аргументы использует автор на этот раз:

Аргумент первый: «Само по себе совпадение этнонима в упомянутых текстах может и не означать совпадения реалий, имевшихся в виду первым автором Повести или его информаторами». Здесь автор приводит действенную аргументацию, однако, разночтений в источниках относительно мери мы не наблюдаем. Более того, все упоминания мери (6 раз, как в недатированной части, так и в погодных записях: 859, 862, 882, 907 годов) говорят о некоем этносе, события истории которого, вполне взаимосвязаны между собой.

Аргумент второй: «…если принять, что «рюрикова» меря всё-таки жила в Верхнем Поволжье, то существование в это время (середина IX в.!) племенного союза упомянутых Нестором народов «северно-русской федерации» как формы политической консолидации территорий от Северо-Запада до Верхнего Поволжья сомнительно по многим причинам. Это явление совершенно выпадало бы из историко-культурного контекста IX в.: ни археологические источники, ни социоэтнические реконструкции реалий той эпохи не говорят о существовании необходимой напряжённости культурных, этнических и иных коммуникаций между столь удалёнными регионами…». Тут придется несколько более полемизировать. Проецирование политического противостояния Новгородской и Владимиро-Суздальской Руси на прото-государственный период выглядит некорректным [5]. Наиболее верными помощниками здесь могут выступить данные археологии. Итак, согласно археологическим реалиям в VIII – X веках существовал и успешно действовал Балтийско-Волжский торговый путь, который как раз и связывал Северо – Запад и Северо – Восток [6]. Маркируется это кладами арабского серебра на всем протяжении пути  от Волхова до Волги [7]. Авторы отмечают, что находки денежных кладов в Волго-Окском Междуречье маркируют скорее не пути проникновения арабского серебра на Северо-Запад, а внутренние связи на территории складывающегося Древнерусского государства. Это вкупе с наблюдение Н.А. Макарова о том, что, скорее всего уже в IX – X веке на данной территории большую роль играли сухопутные пути, подтверждает активную вовлеченность северо-восточных земель в торговые и политические процессы. На Сарском городище обнаружены вещи скандинавского облика IX века. Напомним, что на территории Восточной Европы это второй подобный пункт после Старой Ладоги [8]. А.Е. Леонтьев отмечает, что не ранее IX века Сарское городище становится пунктом транзитной торговли между Скандинавией и Востоком. При этом вплоть до X века Сарское городище играет ведущую роль, и только потом возникает славянский Ростов (как плацдарм освоения мерянской территории) и к XI веку полностью перенимает на себя функцию основного торгового поселения на оз. Неро [9]. Также это скандинавские захоронения в Тимерево [10], Угличе [11] и находки скандинавских этноопределяющих вещей в Белоозерье [12]. Если говорить не о скандинавских вещах, которые, тем не менее, маркируют торговые и политические связи «верхних» и «нижних» северорусских земель, стоит отметить керамические комплексы. На селище Гнездилово фиксируются находки керамики «ладожского» облика, В.А. Лапшин выделил баночные, или слабопрофилированные сосуды, имеющие прямые аналогии на Северо-Западе, что указывает на этнический состав населения данного поселения [13]. Особенно показателен в данном случае вывод академика Н.А. Макарова: «Находки раннекруговой керамики западнославянских типов зафиксированы лишь на селище Гнездилово, поэтому пока нет достаточных оснований рассматривать земли балтийских славян как исходную территорию широкой славянской колонизации Ополья. Разнообразие и разновременность вещей скандинавских и балтийских типов на памятниках Суздальского Ополья склоняют к выводу, что появление их связано не с однократным культурным импульсом или единой волной расселения, а с существованием в течение длительного периода сложной системы связей, маршруты и формы которых могли меняться» [14].

Стоит также отметить, что находки керамики «ладожского» типа, указывающие на направление колонизации Северо-Восточной Руси, не являются единичными. Так в ходе исследований ИА РАН в 2013 году на селище Кибол 5 близ Суздаля были обнаружены подобные керамические сосуды [15]. Мы вынуждены здесь ссылаться на интервью академика Н.А. Макарова, т.к. детальная обработка и ввод в научный оборот этих данных может затянуться на несколько лет. Стоит отметить, что на чуть более раннем селище Кибол 1 находок подобной керамики не обнаружено. Отмечены только финские керамические комплексы для периода VIII – X вв. [16].

Более того, исследования последних лет показывают, что летописец отражал видимую ему (в XII веке) картину значимости и расселения племен [17], которая, порой, сильно разнится с данными археологии. Так оказалось, что Белоозеро является не ядром племенной группы веси, а скорее его окраиной [18]. А финно-угорское население Белоозерья, которое фиксируется по археологическим данным, имеет явный поволжский облик. Т.е. является мерянскими племенами [19]. Таким образом, белоозерский регион оказывается ареной столкновения не только политических интересов Новгорода и Суздаля в развитое средневековье [20], но и зоной этнических и торговых контактов мери, веси, новгородских словен и скандинавов. О присутствии новгородских (ильменских) словен говорят характерные древности «западного ареала» в могильниках поселения Крутик и Минино, а также распространение типичных погребальных памятников – сопок в районе Белого озера и выше. Можно указать на малое количество подобных памятников, однако, очевидно, что уже в X веке в данном регионе существовал биритуальный погребальный обряд. Инвентарь ряда  грунтовых могильников (Кисмнемского, у д. Попово, у д. Погостище), датирующихся X – XI веками содержит материалы как западнофинского, так и восточнофинского происхождения. К первым относятся парные подковообразные фибулы, лежащие на груди погребенной женщины (могильник Погостище), имеющие аналогии в Юго-Восточном Приладожье, ко вторым – бубенчики, перстни и височные кольца [21].

Мнение автора так же идет в разрез с реконструкцией летописного известия А.А. Шахматовым, который указывает на то, что в НПЛ упоминаются только три племени «Словене и Кривичи и Меря…» а Чудь появляется позже [22]. Однако и на это справедливо указывает Х. Ловьмянский, «упоминание неопределенной чуди новгородским источником не представляется правдоподобным» [23], выглядит маловероятным для НПЛ, т.к. новгородец ясно осознавал различие между водью, весью и чудью. Такая конструкция могла родиться только в Киеве, далеком от понимания этнических особенностей северо-западных финских племен.

Не находит подтверждение версия В.С. Кулешова и в исследованиях А.Н. Кирпичникова и Е.А. Рябинина: «…в лесной зоне Восточной Европы зафиксирована летописью крупная «предгосударственная» федерация северных славянских (кривичи, словене) и финно-угорских (чудь, весь, меря) племен» [24]. В.Я. Петрухин также согласен с данной точкой зрения [25], однако, его мнение идет в разрез с другими исследователями, относительно роли поселения Крутик, которое он, апеллируя к скандинавским находкам, считает предшественником Белоозера. В тоже время, С.Д. Захаров, отмечает, что «Несмотря на наличие значительной торгово-ремесленной составляющей в жизни Крутика, ярко выраженная специфика хозяйственного уклада и другие особенности этого поселения не позволяют ставить его в один ряд с наиболее известными протогородскими центрами» [26]. И Крутик никак не может быть древнейшим Белоозером.

Исследования В.А. Лапшина, базирующиеся на уточнении местоположения большего количества находок из фондов курганных древностей раскопок А.С. Уварова [27] и исследований сельских поселений [28], также подталкивают нас к мысли о том, что мерянское (и раннее древнерусское) население Волго-Окского междуречья было активным участником транзитной торговли, на равных имеющим возможность участвовать в политической истории ранней Руси [29].

Такой крупный исследователь ранней истории Руси, как Г.С. Лебедев так же отмечает, что «древняя «аландо-камская труба» фенно-скандинавских связей подключала к Волжскому пути весь обширный финно-угорский массив таежно-тундрового населения, от Нижней Оби до Финмаркена, и вводила в соприкосновение с ним скандинавов Норвегии и Швеции, узнавших таким образом о «Бьярмии» финских бродячих торговцев-перми. Славяне в VI – VII вв. вошли уже в соприкосновение с чудью, прибалтийско – финским массивом, и, наверное, с мерей Волго-Окского междуречья, по крайней мере, на Серегерьском пути, пересекающем ареал «древнейшей финно-угорской топонимики (Седов, 1970: 10-11, рис. 1.)» [30]. Теоретические выкладки Г.С. Лебедева были подтверждены позднее М.М. Казанским, на конкретном археологическом материале, показывающим торговые связи Прикамья и Поволжья с Прибалтикой и Скандинавией уже в эпоху Великого переселения народов [31]. Это находки в Финляндии пряжки, имеющей аналогии в древностях Прикамья, Поповском могильнике на р. Унже, Хотимльском могильнике на р. Клязьме и Безводинском могильнике в районе г. Нижнего Новгорода [32]. Собственно М.М. Казанский соглашается с Г.С. Лебедевым: «Видимо, прав Г. С. Лебедев в том, что инициатива в налаживании контактов «Запад-Восток» принадлежала не скандинавам, а восточным финнам (Лебедев 2005: 463)» [33]. В таком контексте понятным и естественным выглядит предположение Г.С. Лебедева, о том, что русь Рюрика стремится захватить в свои руки контроль над Волжским путем. Исследователь определяет данный этап 865-890 годами и именно с ним связывает появление Тимеревского клада дирхемов и первые скандинавские курганы Ярославского Поволжья. Таким образом, археологические свидетельства могут трактоваться в пользу летописного замечания о призвании варягов словенами, кривичами, мерей и весью. С этого момента в верховьях Волхова пути движения восточного серебра с Волги в Приильменье будет контролировать новая княжеская резиденция – Рюриково городище [34].

Согласно новейшим исследованиям, для поселений Суздальского Ополья в IX – X веках (т.е. в период активного заселения данной территории славянскими переселенцами с Северо-Запада) характерны следующие признаки: широкое использование в костюме металлических украшений и стеклянных бус; многочисленные импорты, попадание которых возможно только в рамках активной торговой деятельности; наличие изделий кузнечного ремесла и предметов «северного типа» (балто-скандинавских); длительное время существования лепной керамики (в т.ч. её соседство с круговой и раннекруговой керамикой) [35]. На селище Весь 5 было обнаружено 11 фрагментов дирхемов чеканка которых определена IX веком, на ряду с вещами – хроноиндикаторами этого периода [36]. Также импортные вещи, датированные IX веком происходят из культурных слоев городища Вежегша. С него же происходит уникальный клад куфических монет, зарытый около 840-х годов, и клад оловянисто – свинцовых слитков – заготовок, что свидетельствует о торговых связях как с Востоком, так и с Севером [37]. Все это указывает на тот факт, что меря были активно включены в обще-североевропейские процессы, причем не только на уровне пунктов транзитной торговли, но и как зримые, физические участники этих процессов.

Естественнонаучные данные также подтверждают эти факты. «Радиоуглеродные даты дают надежное обоснование хронологического положения ряда опорных памятников и археологических комплексов, уточняют датировку некоторых поселений, установленную по вещевым и керамическим материалам, и позволяют сделать некоторые общие наблюдения о динамике заселения Суздальского Ополья в раннем железном веке – средневековье.

Всего по 11 археологическим памятникам Суздальского Ополья получено 100 радиоуглеродных дат. На рассматриваемой территории выявлен ранее неизвестный хронологический горизонт древностей первой половины – середины I тыс. н.э. Установлено присутствие на отдельных памятниках Суздальского Ополья горизонта древностей IX – первой половины X в. Можно полагать, что формирование новой сети расселения и новой материальной культуры, отражающее интеграцию Суздальского Ополья в систему международной торговли и балтийских культурных связей, началось не позднее второй половины IX в. Значительная серия радиоуглеродных дат с хронологическим диапазоном X–XII вв. подтверждает сделанные ранее наблюдения об этом периоде как о времени наиболее интенсивной колонизации и плотной освоенности Ополья» [38]. Эти данные дают нам надежную дату о начале освоение территории Северо-Восточной Руси и включения её в трансевропейскую торговлю – конец IX–начало X века. Это подтверждено всеми типами источников: историческими, археологическими, нумизматическими и естественнонаучными.

Если принять гипотетическое утверждение В.В. Седова о том, что под этнонимом «меря» в ПВЛ известно не просто поволжское, финно-угорское племя, но некая субстратная племенная общность, включающая славян тушемлинской культуры, далеко продвинувшихся на восток, и местные финские племена [39], то тем более спорным выглядит тезис автора о неспособности мери участвовать в процессе политогенеза Северной Руси, учитывая то, какое расстояние пришлось проделать данным племенам из Центральной Европы до Волго-Окского междуречья.

Данную теорию в последнее время активно отстаивает петербургский исследователь М.И. Жих. Наряду с другой неоднозначной позицией В.В. Седова относительно этнической принадлежности именьковской культуры в Поволжье [40]. И если относительно именьковской культуры  уже указано на ряд грубых допущений и недочетов [41], то относительно мери исследователь (вслед за В.В.Седовым [42]) повторяет версию о том, что появившиеся во второй половине I тыс. н.э. браслетообразные височные кольца характерны для славянских культур. Видимо, пришедшие славянские племена  начали ассимиляцию поволжских финнов уже в VII веке, а этноним «меря» является экзоэтнонимом [43]. При всей важности данного наблюдения В.В. Седова и действительном отсутствии височных колец у прочих поволжских племен, стоит, вслед за А.Е. Леонтьевым, отметить, что главный наш источник по первым векам русской истории – «Повесть временных лет» монаха Нестора во всех случаях упоминания мери уверенно и безапелляционно относит их к «иным языцам» [44].

Итак, можно указать те пункты на мерянской территории на которых отмечены импорты второй половины IX века: североевропейские импорты (Сарское городище, Ростов, Весь 5, Васильково, Большая Брембола, Шекшово), восточные (Выжегша, Ростов, Весь 5) а также связи с западными славянами (керамика менкендорфского и фельбергского типов – Гнездилово 2, Кибол).

Сказанное говорит о вовлеченности поволжской мери в общие процессы, как торговые, так и политические, которые переживала Северная Русь накануне «призвания варягов» в IX веке, с чем согласно большинство приведенных нами в исследовании авторов. Участие мери в событиях, нашедших свое отражение в позднейшем «Сказании о призвании варягов» – признанный факт, имеющий большую доказательную базу.