1367 год – карта итальянских купцов Пицигано…. Карта братьев Франческо и Марко Пицигано – практически первая, где показана территория современного города Самары (автором исследована копия изображения карты [1]). Карты того времени составлялись на основе более ранних карт, начиная с карт Х в. до времени их составления. Оригинал выполнен на пергаменте, хранится в библиотеке Пармы (Италия). На участке Волги на ней указаны города Тверь, центр княжества – Нижний Новгород (Сарая – «Город»), изображение города без названия, что соответствует по расположению Чебоксарам, без названия столица Казанского ханства  Казань (ханство образовалось в 1338–45), а также Боргар, который перестал существовать в 1431, Караболам, Самар, Йолахи на левом, Логахи на правом берегу, Тарага, Танике (Танице?), Кабако, Салне, Кабанко, Тортанлли, столица Золотой Орды Сарай, Чибикари. По Каме указаны разгромленные в кон. 14 в. города (сверху) Шакатин, Кар, Пашкерти, Корманаико.

Очевидно, что названия на левом берегу Волги читаются для зрителя правильно, а на правом перевернуто. Видимо, чтобы картой можно было пользоваться и как перевертышем, что было распространено в тот период. Кроме того, на наш взгляд, и это ранее исследователями не было отмечено, названия на левом и правом берегу написаны одними буквами, но на разных языках. Пример: Samar….  - на левом берегу, но Samayron… – на правом. С современного взгляда, карта Пицигано – это не карта, а направления…. «Самар» – город ли это? Или постоялый двор? Или место международной торговли? Кто там жил? Что с ними случилось? С них началась наша Самара?

Губернская комиссия по определению исторического возраста Самары была создана ещё в 2006 году из самых известных местных историков-краеведов, может быть, она ответит на эти вопросы? Ведь были выделены средства для поездок в Италию, работы с оригиналом карты, другими архивными материалами итальянских архивов.

Или ответят археологические экспедиции? Эта же комиссия инициировала выделение средств на проведение археологических раскопок в черте города с целью поиска следов вышеуказанного «Самар», либо других поселений на месте современного города. Вообще-то на территории города уже давно были выявлены памятники эпохи каменного и бронзового века, но не с них же вести историю Самары?

И даже если комиссия и экспедиция докажут, что до российской крепости на месте Самары за 100-300 лет что-то было, это «что-то» разве имеет отношение к современной Самаре? Дискуссионный вопрос.

1586 год… Сразу после присоединения территории Волжского торгового пути к России у правительства – по инициативе местного поволжского населения, главным образом, ногайцев – появилась идея создания городов-крепостей в самых уязвимых местах торгового пути, в том числе в Самарском урочище. При Иване Грозном эта идея не была осуществлена из-за отсутствия средств. Лишь при Федоре Иоанновиче в 1584 году было решено строить Самарскую крепость. Проект и смету для нее разработал Разрядный приказ, затем их утвердила Боярская дума. Строительство поручено алатырскому воеводе Григорию Осифовичу Засекину, он же стал первым самарским воеводой.

В 1584-1585 гг. проводились подготовительные работы, строительство началось весной 1586 года. К концу лета крепость в основном построена и в сентябре уже принимает крымское посольство.

Русло Волги тогда проходило по территории современного села Рождествено, а р. Самара впадала в Волгу на 25 км ниже у д. Ермаково. Однако, крепость поставили настолько удачно, что она не пострадала, когда Волга изменила русло в середине XVII в.

Сразу после постройки Самара стала важным перевалочным торговым пунктом. Люди Г.О. Засекина обеспечивали охрану среднеазиатских купцов и товаров. Летом 1587 г. у стен Самары проведена первая небольшая ярмарка.

Обратимся к одному из самарских историков, профессору Э.Л. Дубману: «По указу царя Федора Иоанновича в 1580-х годах на волжских берегах были построены три крепости: Самара, Царицын и Саратов. Первой из них в 1586 году была возведена Самара. Крепости в то время создавались по стандартной технологии, и Самара не стала исключением. Изначально в 1585 году место, где предполагалось основать крепость, было осмотрено. Затем в Москве были составлены чертежи и сметы. Потом выше по течению Волги были заготовлены стройматериалы, из бревен был возведен городок. Затем бревна были тщательно пронумерованы и отправлены вниз по Волге для того, чтобы в максимально сжатые сроки возвести городок на новом оборонительном рубеже.

…Таким образом, для страны Самара являлась не только крепостью, но и отличным обзорным пунктом, с которого врага, остановленного водными преградами, можно было увидеть еще на дальних подступах. К сожалению, до сих пор нам доподлинно не известно, где именно находилась первая самарская крепость. Предположительно, она была построена на территории нынешней Хлебной площади или ее окрестностей. Но археологические наблюдения в этом районе никогда не проводились. Известен только ряд случайных находок предметов и деревянных конструкций, сделанных случайно при строительных работах в районе Хлебной площади. Также мы мало что знаем о том, как выглядела сама крепость, поскольку ее облик в первые два века существования известен только по достаточно условным гравюрам европейских путешественников, сделанным с Волги» [2]. Известно, что крепость неоднократно горела во время массивных пожаров. А сами понимаете, тушить городские пожары только водой из Волги и Самарки, которую носишь в ведрах, сложно…

По сути, крепость и была городом: в XVII веке 500 стрельцов крепости составляли большую часть его населения. Кстати, сейчас возник проект восстановления крепости Самары [3].

Главным минусом Самары было то, что до середины XVIII века земли вокруг города обрабатывались мало, поэтому аграрного населения почти не было, а, значит, не было и базы, чтобы стать настоящим региональным административным и хозяйственным центром. Даже стрельцы через год – два службы в Самаре заменялись на других. Главным хозяйственным плюсом Самары было нахождение ее на пересечении двух торговых путей: речного по Волге и караванного из Хивинского ханства в Москву, что оказывалось очень важным в периоды нестабильности в регионе. Именно в Самаре азиатские купцы растрачивали последнее русское монетное серебро, так как по закону вывозить его из России запрещалось.

1688 год – Самара признана городом… А всего 220 дворов… Но этот статус она получает уже больше по инерции, так как в мирное время минусы Самары перевешивали ее плюсы, тем более после строительства Симбирска, Сызрани, Оренбурга, Ставрополя, которые имели те же плюсы, что и Самара, но не имели ее минусов. Все эти города были центрами аграрной округи, Сызрань, Симбирск, Ставрополь находились на Волжском торговом пути, а Оренбург – на среднеазиатском караванном. Самара теряет и военное  значение, к середине XVIII века ее укрепления обрушились, военные части переводят в другие места.

1780 год – образование Самарского уезда (в составе Симбирской губернии). А ведь в 1764 году Самара становится заштатным городом, подчиняющимся Симбирску, а в 1773 году рождается указ о превращении ее в слободу, приписанную к Ставрополю.

Первый герб Самары – тоже 1780 года. Утвержден в одно время с гербами других городов Симбирской губернии. На самарском гербе коза? Почему? Или не коза, а косуля? На гербе изображена была “дикая белая коза, стоящая на траве, поле лазоревое”. Щит четырехугольной формы с заострением в нижней части, так называемого французского типа. Так что это на самом деле косуля. Как считают, в свое время дикие козы входили в число местных достопримечательностей.

1851 год – Самара приобретает опыт серьезный административный опыт, так как становится центром вновь созданной Самарской губернии. В результате серьезно увеличивается штат чиновников, появляется большое количество новых административных учреждений (и, соответственно, новых монументальных зданий в центре города). Рост значения города приводит к росту населения и развитию экономики.

1893 год – создание Самарской биржи. Здание для биржи было построено только в 1898 году, два года до этого помещение арендовалось. А ещё в Самаре восемь пристаней, частные пароходства,  сотни купеческих лавок и магазинов, десятки средних и мелких промышленных предприятий. Жизнь кипит! Самарская биржа была самой большой хлебной биржей России, здесь же было 10 крупных паровых мельниц. Большинство самых богатых купцов Самары имело самое прямое отношение к товарному производству зерна, мукомолью, торговле хлебом. Правда, кроме Самары, в губернии и по соседству большую роль в хлебной торговле играли Мелекесс, Чистополь, Сызрань и еще 23 городских и сельских пункта. В Балаково и Покровской слободе даже были свои хлебные биржи.

Хлеб вывозился и по воде, и по железной дороге. Самарская пристань могла одновременно обслуживать 50 пароходов. Что не успевали вывозить, хранилось в амбарах на Хлебной площади, у железнодорожной станции и в построенном перед первой мировой войной элеваторе. Зерно и мука водным путем шли в Казань, Нижний Новгород, Кострому, Ярославль, Рыбинск. Далее в Петербург, Ригу, оттуда – в Англию. Вниз по Волге хлеб выходил в Черное море, оттуда в Италию. По железной дороге зерно везли в направлении Петербурга, Сибири, Средней Азии. В урожайные годы из Самары вывозилось до 90 млн. пудов зерна и муки.

С начала ХХ века Государственный банк России, а с 1910 года и крупнейшие российские коммерческие банки занялись комиссионными операциями с хлебом и торговлей от себя и начали играть огромную роль на хлебном рынке края. Благодаря их вмешательству на поволжских рынках были самые низкие в мире цены на пшеницу. Госбанк России был одним из инициаторов строительства, а затем и владельцем Самарского элеватора и многих других элеваторов в стране.

1918 год – Самара становится и прекращает быть столицей государства – Российской республики, организованной Комучем.

Практически все партии России оказались в вооруженной оппозиции к большевикам.  Одна из причин этого  -  неправильная  позиция большевиков  по  отношению к Учредительному собранию.  Разумеется, выборы по старым спискам  привели  к  антибольшевистскому  составу собрания (например,  на выборах в Самарской, Симбирской, Саратовской губерниях вместе взятых за эсеров подано 1279634 голоса,  а за большевиков только 384132 голоса, то есть в 3,33 раза меньше). Но ведь идея оставалась очень популярной! Что всерьез мешало большевикам  не  просто разогнать собрание,  но провести перевыборы на новой основе?

Комитет членов Учредительного собрания,  получивший  у современников и потомков сокращенное наименование  “Комуч”,  официально начал действовать с 8 июня 1918 года, когда белочехи, поддержанные белогвардейским подпольем, захватили Самару. Город и стал его столицей, поэтому Комуч также называют “Самарской учредилкой”.  К началу августа 1918 года Комуч претендовал на власть не только в Самарской губернии,  но и в Симбирской,  Уфимской,  а также на части территории Саратовской и  Казанской губерний, находившихся в руках белочехов. Но “синицы в руках” Комучу не хватало, он всерьез рассчитывал стать всероссийским  правительством.  Комуч делает Самару столицей государства! Уже это великая заслуга Комитета членов Учредительного собрания, но они ещё и Самарский университет в 1918 году организуют!

Однако претензии Комуча  на  всероссийскую  власть не оправдались не только потому,  что пять неполных губерний это еще не вся  Россия, но  и  потому  что существовавшие в Екатеринбурге и Омске правительства также из бывших членов  Учредительного  собрания  не только  не признавали права Комуча на власть во всей России,  но и стремились подчинить его себе.  После взятия Самары 7 октября 1918 года  Красной  Армией Комуч потерял какое-либо политическое значение.  А в ноябре Комуч и Совет уполномоченных были распущены адмиралом Колчаком.

1935 год – Самара переименована в Куйбышев. Валериан Владимирович Куйбышев в 1917 – 1918 гг. был в Самаре руководителем Самарской организации РСДРП(б), Самарского совета депутатов, Самарского революционного комитета и Губернского комитета большевиков, Губернского совета народного хозяйства и т.д., и т.п. Он руководил установлением советской власти в Самаре. Как бы в 1990-ые годы много ни писали о его начавшемся в советское время пристрастии к выпивке, нельзя забывать, что он был одним из самых инициативных хозяйственных руководителей страны, не боялся обсуждать и внедрять новое.

1941 – 1945 гг.  Для страны это страшные годы, но именно в этот период Самара превращается в запасную столицу страны, в неё эвакуируются Наркомат иностранных дел, дипломатический корпус, аппараты ЦК партии и комсомола, Совет Народных Комиссаров СССР. В войну в городе находились труппы ряда московских и ленинградских театров. Здесь была завершена и впервые исполнена знаменитая Седьмая симфония Дмитрия Шостаковича. В эти годы в Куйбышеве жили писатели А. Толстой, В. Василевская, И. Эренбург, В. Иванов, В. Катаев.  Но самое главное – в город переводят крупные заводы и фабрики Украины, Белоруссии, Москвы, Ленинграда – и Самара из полуаграрного города превращается в крупнейший промышленный центр СССР с развитой военной, металлообрабатывающей, авиационной, в дальнейшем космической промышленностью.

1987 год – Куйбышев становится пятым городом в РСФСР (и двенадцатым в СССР), обладающим своим метрополитеном. Правда, до сегодняшнего дня большая часть населения города редко пользуется его услугами, в связи с замедлением расширения сети станций и изменением основных транспортных потоков в городе после 1991 года. Метрополитен для Самары сейчас, скорее, не выгода и удобство, а вопрос престижа. Но это всё же важная дата.

1991 год – Куйбышев переименовывается обратно в Самару. И реквием разорившимся и распроданным крупнейшим заводам Самары – 4 ГПЗ, ЗиМ, КИНАП, и т.д., и т.п…

Разумеется, это не все интересные даты в жизни Самары. Например, в 1999 году построено новое здание железнодорожного вокзала и мечеть, несколько лет бывшая крупнейшей в Европе. Каждый может найти обоснование для той даты, которую он считает важной для города в последние двадцать лет. Однако полная историческая оценка этого периода – дело наших потомков. Для нас же самое главное, чтобы город и дальше процветал и развивался.

Поэтому на долгие годы ключевое значение в продовольственном снабжении Русской Америки приобретает Калифорния (сначала испанская, затем, с 1821г. – мексиканская провинция), изобилующая прекрасными почвами, дающими богатые урожаи зерновых, бобовых и иных культур.

Необходимо отметить, что задолго до основания Росса в северной Калифорнии в 1812 г.  русские пытались организовать обоюдную торговлю с местными жителями: еще в 1806 г. результатом вояжа Н.П. Резанова в Калифорнию стало разрешение на посещение русскими судами портов Монтерея, Сан-Диего и Сан-Франциско[1]. Резанов молил Н.П. Румянцева лишь об одном: «Бога ради, милостивый государь, войдите патриотически в обстоятельства здешнего края, обещающия Отечеству обширныя выгоды торговлею, которой Ваше Сиятельство единственным у Престола ходатаем, и представьте Государю Императору виды, в… веках бессмертие оставляющие»[2]. Итогом долгих переговоров Н. Резанова с калифорнийским губернатором Х. Арильягой было то, что хитрый и изворотливый русский гость постепенно склонил старого испанца к мысли об обоюдной выгоде совместной торговли. Х. Арильяга, соглашаясь с Н. Резановым, отмечал: «…располагайте мною на общую пользу вверенных нашему попечению народов, и вы увидите, с каким сердечным участием готов я содействовать вам»[3]. «Я искренне скажу вам, – продолжал губернатор, – что нужно только, чтоб Император ваш сильнее настоял, то сколь исполнено будет; в противном случае медленность правительства нашего (то есть испанского – Н.Н.) тоску наведет»[4]. Со своей стороны Арильяга обещал приложить все усилия, чтобы вытребовать у своего начальства разрешение на торговлю с русскими, которая отвратит «нужды тех областей, для которых я всю жизнь посвятил»[5].

В 1808 г. Н.П. Румянцев по поручению Александра I информировал российского посла в Испании Г.А. Строганова о желании России установить торговые отношения с королевством в Тихоокеанском регионе[6]. РАК пыталась собственными усилиями наладить русско-калифорнийскую торговлю. Такие попытки были предприняты в 1808 г.,[7] затем в 1810 г. Главное правление РАК обратилось к «испанцам Калифорнии» с предложением вступить в торговые отношения[8]. Отправляя И.А. Кускова в очередную калифорнийскую экспедицию в январе 1811 г., А.А. Баранов высказал заинтересованность в открытии калфорнийских портов для русских судов[9]. Очередная попытка была предпринята в 1813 г.[10]. В 1816 г. РАК вновь молила царя подействовать на Мадрид с целью начала торговли с Калифорнией[11].

Главным предметом торговли для русских было получение хлеба и другого продовольствия. Несмотря на запрет испанских властей, торговля, тем не менее, осуществлялась. Скажем, в 1813-1816 гг. русские получили из Калифорнии около 12,6 тыс. пудов зерна[12]. В период с 1817 г. по 1828 г. русские вывезли из Калифорнии: пшеницы – 88106 пудов, ячменя – 9534 пуда, гороха и бобов – 7861 пуд, муки – 2852 пуда, сала и монтеки – 17369 пудов, масла 1190 пудов, соли – 9700 пудов[13]. Так, только «Кутузов» под командованием Л.А. Гагемейстера в 1818 г. доставил в Ново-Архангельск (столица Русской Америки) 15 тыс. пудов продовольствия[14]. Понятно, что носившая полуконтрабандный характер торговля (по крайней мере, до конца 1810-х гг.) была выгодна обеим сторонам. Описание того, как она осуществлялась оставил нам Ф.П. Литке. Так, во время прибытия Л.А. Гагемейстера (правитель Русской Америки) в 1818 г. в порт Монтерея он закупил груз пшеницы, что обошлось ему весьма недешево. Одному только губернатору пришлось сделать подарков на 500 пиастров, да еще остальным чиновникам на такую же сумму. Кроме того испанцы потребовали уплатить пошлину. Но Гагемейстер нашел выход: меньшую часть груза он закупил, уплатив пошлину, а большую часть груза получил в миссии Санта-Круз беспошлинно. Необходимо отметить, что сельским хозяйством у испанцев ведали католические миссии, которые не только обеспечивали продовольствием гарнизоны в Калифорнии, но и продавали излишки. Для доказательства важности обоюдной торговли можно сослаться на слова того же Ф.П. Литке: «Губернатор (им был в то время П.В. де Сола – Н.Н.) заявил, что он надеется, что это было последнее русское судно, приходившее в Монтерей для торговли, и что и в сей раз он позволил ему торговать единственно из личного к нему (Л.А. Гагемейстера – Н.Н.) уважения… Не только личная выгода, но даже необходимость заставляет испанцев желать, чтобы посещали их иностранные суда, и потому есть надежда, что после сего последнего судна будет позволено прийти еще одному последнему, и так далее. Само собой разумеется, что все это должно делать умеючи и с расчетом…»[15].

Кроме того, в 1813 г. русские получили от калифорнийского губернатора возможность торговать с условием, чтобы до получения официального на то разрешения русские корабли не входили в калифорнийские порты, а товары перевозили на гребных судах[16].

Таким образом, полулегальная торговля была признана, вследствие чего значение Росса для РАК возросло. Между тем, потребность русских колоний в калифорнийском продовольствии увеличилась после 1818 г., когда служащие РАК начали получать плату деньгами и натурой вместо паев. В 1821 г., в попытке остановить браконьерство и контрабанду, иностранным судам, включая американские, которые снабжали Ново-Архангельск продовольствием с начала XIX в., был закрыт доступ во все порты и воды Русской Америки. Они были вновь сюда допущены в 1824-1825 гг., а тем временем русские колонии отчаянно нуждались в продовольствии, и северная Калифорния оставалась его ближайшим источником. С того времени 2 или 3 компанейских судна ежегодно торговали в калифорнийских портах, обменивая широкий круг товаров (ткани, инструменты, свечи, боеприпасы, чай, кофе, сахар) плюс пиастры и векселя главным образом на пшеницу, фасоль, горох, мясо, соль. Русские транспорты выходили из Ново-Архангельска осенью, направляясь обычно в Монтерей или Сан-Франциско, и возвращались весной. Часто они заходили также в Порт Румянцева, расположенный южнее Росса, чтобы выгрузить припасы и продовольствие для этой русской колонии и погрузить местную продукцию (меха, кирпичи) и пассажиров, следующих в Ново-Архангельск.

Однако с течением времени русская торговля в Калифорнии стала испытывать все большие затруднения. Во-первых, наметилась неприятная тенденция: цены на сельскохозяйственную продукцию росли, в то время как цены на промышленные изделия (которые и привозили в обмен на зерно русские) падали. Об этом совершенно точно свидетельствует К.Т. Хлебников. Например, с 1817 г. по 1823 г. пшеница возросла в цене с 2 пиастров до 3, ячмень с 1 пиастра 6 реалов до 2 пиастров, горох остался на уровне 2 пиастров 2 реалов –2 пиастров 6 реалов, цены на кукурузу возросли с 2 до 3 пиастров, на монтеку с 1 пиастра 6 реалов до 3 пиастров, цены на мясо выросли в 1,5 раза (цены даются из расчета за 1 пуд) [17].

Тогда как цена на железо упала в то же время с 16 пиастров (за 1 кинтал – 46 кг.) до 12, сталь – с 40 пиастров до 24, восковые свечи – со 120 пиастров до 100, табак – с 80 пиастров до 56, дробь – с 30 пиастров до 24. Только цены на нитки выросли в 2,5 раза[18]. Приведенная статистика с очевидностью указывает, что торговля для русских стала менее доходной. Но даже такая торговля приносила дохода от 35 до 150 % в зависимости от торговой конъюнктуры[19]. Гораздо хуже было то, что с 1818 г. испанские власти стали регулярно взимать с русских ввозную и вывозную пошлины на товары. Ценные сведения дает К.Т. Хлебников, которое долгое время служил в РАК в качестве торгового агента. Вот, что он пишет: «С увеличением торговли увеличивались и налоги постепенно. В 1817 г. мы не платили ни за что никаких пошлин, но с 1818 г. взыскали с нас за проданные товары 7,5 %, а за покупную провизию до 12,5 %. В 1820 г. за проданные товары пошлину увеличили до 12,5 %, оставив покупные [пошлины] по-прежнему. В последующие годы по конституции Мексиканской республики определено взыскивать за проданные товары 25 % и по 2,5 пиастра с тона якорных денег. До утверждения конституции взыскивали и за покупные припасы по 6 %, но после этого налог уменьшен»[20].

Таким образом, за несколько лет размер и структура таможенных пошлин изменились. Они увеличились и стали взиматься только с проданных товаров. Более того, пошлина взималась и за груз, который не был продан, но находился более двух суток в трюме корабля, стоявшего на рейде калифорнийского порта.

Как видим, ¼ всей вырученной прибыли уходила на уплату пошлин. На деле получалось даже несколько больше, так как единая пошлина раскладывалась следующим образом: «…например, сумма проданных товаров составляла 4677 пиастров. Из них вычиталось 12,5 %, что составит 564,4 [пиастров]. А затем уже из остатка 4112,4 [пиастра] взыскивается по 25 %, то есть 1028 пиастров»[21]. Таким образом, пошлина равнялась 1592 пиастрам (564+1028). Иначе говоря, вместо 25 % русские платили все 34 %. При этом испанская сторона требовала, чтобы пошлины уплачивались деньгами, а не товарами, что было гибельно для русской торговли, так как РАК испытывала постоянный дефицит валюты. Поэтому русская администрация в Ново-Архагельске и лично К.Т. Хлебников во время своих многочисленных торговых поездок по Калифорнии (их он совершил 14 с 1817 г. по 1832 г.)[22] стояли перед главной проблемой – где взять денег на уплату таможенных сборов и покупку продовольствия. Как отмечал П.Е. Чистяков, вскоре в Калифорнии нельзя будет купить и пшеницы, ибо цена в 5 руб. за один пуд, из которого 1/10 часть – песок и камни – чрезмерно высока[23]. Из инструкции М.И. Муравьева К.Т. Хлебникову от 1 сентября 1823 г. следует, что торговать следует обменным образом, а пиастры беречь, чтобы уплатить «якорные деньги»[24]. Даже за продовольствие, которое обычно русские выменивали на свои товары, испанцы требовали звонкой монеты. Так, П.Е. Чистяков жалуется в Главное правление РАК, что за соль уплачено на 8428 руб., из которых только на 870 руб. товарами, а остальное – пиастрами[25]. К. Хлебников был вынужден всеми способами уменьшать расходы, что ему удавалось благодаря знакомствам с местными властями и коммерсантами и посредством взяток. Например, во время визита брига «Байкал» в Калифорнию (сентябрь 1826 г. – январь 1827 г.) К.Т. Хлебников продал товаров на сумму 10972 пиастра, однако в калифорнийскую таможню представил ведомость только на 6809 пиастров[26]. Однако все время так продолжаться не могло, нужны были наличные деньги, поэтому П.Е. Чистяков просил у Главного правления выделить хотя бы 10 тыс. пиастров на покупку хлеба[27]. В ответ Правление писало, что хлеб можно получить и у американцев в обмен на меха; можно плыть за хлебом в Чили (кстати, русские так и сделали в 1829-1830 гг.)[28], хотя это и опасно. В итоге Правление все же обещало выслать Чистякову несколько тысяч пиастров[29].

Кроме того, все большую угрозу для русской торговли в Калифорнии стали представлять иностранцы, особенно американцы. Так,           П.Е. Чистяков в донесении в ГП РАК от 2 мая 1828 г. рассуждал, что торгующие в Калифорнии иностранцы могут стеснить русскую торговлю только в отношении продажи промышленных товаров, но не помешают в покупке хлеба, который им не нужен. Его мысль, конечно, справедлива. Но чтобы купить хлеб нужно было иметь наличные деньги для уплаты пошлин, а так как товары свои иностранцы продавали дешевле, чем русские, то и обращавшиеся в Калифорнии деньги (а их было совсем не много в обороте; так еще в 1806 г. Н.П. Резанов отмечал, что «денег в Калифорнии не можно положить в свободном обращении больше 20 000 пиастров»[30]) постепенно переходили в руки иностранцев, что, естественно, сказывалось и на ценах на зерно[31].

Таким образом, с обретением Калифорнией и Мексикой независимости торговать для русских стало одновременно и легче, и труднее.  Теперь можно было отправлять свои суда в калифорнийские порты вполне легально, но возросшая конкуренция со стороны иностранных торговцев, в первую очередь американцев, вынуждала русских продавать свои товары дешевле, продовольствие закупать дороже, платить пошлины и, вследствие этого, нести убытки.

Подобных сведений о размерах товарооборота олонецкой торговли не сохранилось. Известно лишь, что в Олонце и его уезде таможенных пошлин в 1717 г. собрано 2392 рубля 90 копеек. Из Олонца и его уезда отпускали лен (в 1726 году — 6430 пудов), мачтовые деревья, топленое сало, небольшое количество пушнины (шкурки белки и горностая, меха лисьи, заячьи и рысьи). Большую часть пушнины везли на продажу в Москву, на ярмарки Веси Егонской и в другие российские центры торговли. Важно отметить в этой связи, что Санкт-Петербург в этот период еще не стал важнейшим торговым партнером Олонца [1, с. 181]. Поставки хлеба должны были отличаться большей регулярностью. И действительно, как указывалось в прошении новоладожского купечества в адрес Правительствующего Сената, хлеб для Олонца в начале XVIII в. везли из города Орла. Отвечая на просьбу купцов, Сенат, вопреки первоначальным запретам, распорядился «вышепоказанный купленный ладожанами и олончанами хлеб с вышеписанных пристаней в Ладогу и на Олонец пропустить весь» [2, л. 73].

Таким образом, экономическое положение Олонца в начале XVIII в. не подверглось существенным изменениям. Между тем административный статус города существенно трансформировался под влиянием реалий военного времени. В ходе боевых действий Северной войны территории, возвращенные в состав Российского государства, стали складываться в самостоятельный административно-территориальный округ во главе с А.Д. Меншиковым. В 1702 г. последовал указ о приписке «к тому городу Шлютельбургу города Олонца с посадом» [3, с. 28]. Согласно документу, определявшему новое административно-территориальное страны, а именно указу от 18 февраля 1708 г., в Санкт-Петербургскую губернию вошло 29 городов с уездами, в том числе и Олонец [3, с. 28]. Одной из главных задач губернских властей стало активное участие в «балтийском корабельном строении». В конечном итоге это привело к приписке обширных земель на северо-западе к Олонецкой верфи, деятельность которой целиком подчинялась интересам военно-морского ведомства. В распоряжение Адмиралтейства поступили Олонец, Каргополь, Белоозеро, Устюжна. Местные коменданты заменялись адмиралтейскими комиссарами, деятельность которых определялась специальными инструкциями. В соответствии с сенатским указом от 6 июня 1712 г., Адмиралтейство получило право контроля над организацией сборов. Начиная с 1713 г. доходы с Олонецкого уезда переходили из ведения губернской администрации в распоряжение военно-морского ведомства [4, № 2218]. Эти территории составили особый Адмиралтейский округ. На общем фоне жители города Олонца сохранили особый статус. В частности, имущие слои населения получили льготы, повсеместно предоставляемые правительством купечеству. В начале 1720-х гг. богатая часть населения Олонца избрала городовой магистрат, состоявший из бургомистра и ратманов и ведавший сбором налогов и судом над горожанами [5, с. 400].

Сохраняя важные позиции в экономике края, Олонец не мог избежать общей судьбы всех приграничных городов — необходимости сохранять постоянную готовность к отражению набегов неприятеля. Между тем к началу Северной войны давно не ремонтировавшиеся крепостные стены Олонца — главной крепости, прикрывающей, в числе прочего, и Олонецкую верфь, во многих местах прогнили и покосились. На значительном участке вдоль реки Мегреги они даже обвалились до самого основания. Начался ремонт стен. Одновременно росла численность гарнизона. В Олонецком уезде для защиты города удалось набрать «вольных изо всяких чинов триста человек добрых». Кроме того, главнокомандующий Б.П. Шереметев получил от императора указ о присылке в Олонец подкрепления [5, с. 403].

Наиболее подробные сведения о военных приготовлениях и мерах, принятых для обороны Олонца, содержатся в указе Правительствующего Сената, датированном сентябрем 1741 г., когда при разработке указаний об организации обороны Олонца решили обратиться к недавней истории — организации «сильного отпору над неприятелем» в годы Северной войны. По имеющимся в Сенате документам, в августе 1700 г. из Новгородского приказа в Олонец к стольнику и воеводу князю Семену Борятинскому прислана грамота. В соответствии с ней для охраны Олонца «ради промыслу и поиску тех неприятелей, т.е. для предотвращения вылазок шведов, «учинена как в том городе Олонце, так и в Олонецком уезде в прилежащих близ шведской границе погостах и волостях к безопасности наикрепчайшая осторожность, и для того во оных местах определены были штаб- и обер- и унтер-офицеры и рядовых солдат с военным ружьем немалое число, да к ним же в помощь и для караулов выбрано было в Олонецком посаде и с уезду ис крестьян с домашним их ружьем и прочими потребности несколько тысяч человек» [2, л. 45].

Сколько-нибудь существенных сражений в окрестностях Олонца не произошло, а сам город не подвергался осаде. Первым признаком войны стал приток переселенцев из-за «свейского» рубежа. В источниках сохранились лишь отрывочные сведения. Так, в житии известного старообрядческого наставника Ивана Филиппова читаем: «егда Швеция с Россиею войну начинаше, тогда он (отец Филиппова.– М.П.) оттуда в любезнейшее свое природное отечество, в Российское государство, в град Олонец преселился» [6, с. 231]. В 1700 г. русские войска, расположенные в Олонце, смогли совершить набег на шведские отряды. Как указывалось в документах, в том бою свейских воинских людей побито многое число и слых де носится, что тут их побито и в полон взято тысячи с три, да русского полону у них, свиян, отбито с триста человек … И на Олонце де и в Олонецком уезде у них о том радость» [7, с. 108].

Ответный рейд шведских войск не заставил себя долго ждать. Значительный отряд шведы направили в начале 1701 г. в пограничную часть Кексгольмского лена (приход Салми). Предполагалось, что шведы предпримут наступление по дороге от Салми до Кондуш, попутно разорив Олонец. Это известие не могло не встревожить олонецкого воеводу, в распоряжении которого находилось всего 954 человека. Из этого немногочисленного гарнизона Олонца только 300 стрельцов знали военное дело. Остальных поспешно набрали из местного населения, они не имели военного опыта. Однако опасения оказались преувеличенными. Натолкнувшись на Кондушскую пограничную заставу, охранявшую путь на Олонец, шведы поспешно вернулись назад [5, с. 401].

Возросшее стратегическое значение Олонца привлекло к нему внимание влиятельных российских государственных деятелей, в том числе Петра Первого. Визиты царя в Олонец стали памятным событием для местных жителей. Впрочем, для монарха посещение Олонца стало второстепенной целью: царь направлялся на Марциальные Воды, Олонецкую верфь и не в последнюю очередь на Петровский завод. Сведения о пребывании монарха в Олонце сохранились как в преданиях края, так и в документах того времени. В «Походных и путевых журналах» Петр I говорится о том, что 1 марта 1719 г. его величество «приехал кушать на Олонец у посадских». В 1720 г. император вновь проехал через Олонец, направляясь в Александров Свирский монастырь. Наконец, в последний раз царь посетил Олонец в феврале 1724 г., направляясь на Марциальные Воды. Сопровождавшие его в поездке супруга, будущая императрица Екатерина Алексеевна, и царица Прасковья Федоровна преподнесли в качестве подаяния в Троицкий собор Олонца различные предметы, необходимые для богослужения.

Существенное значение Олонца в организации действий против неприятеля сочеталось с иным, столь же важным предназначением города. Благодаря наличию устоявшихся торговых путей он стал важной составной частью маршрута, по которому с Олонецких Петровских заводов на Олонецкую верфь везли необходимую для оснащения боевых кораблей продукцию. Прежде всего, речь шла об артиллерии. На олончан и жителей прилегающего уезда правительство возложило обязанности, связанные с работой на верфи и перевозкой грузов. Нововведения вызывали негативную реакцию общества и приносили существенный урон крестьянскому хозяйству. Как указывал в письмах в адрес генерал-адмирала Ф.М. Апраксина руководитель Петровских заводов В. Геннин, «у нас в Олонецком уезде работы великие, и тягости излишние против других городов есть вдвое». По причине нехватки рабочих рук для перевозки грузов из Олонца привлекали солдат. Так, в одном из писем В. Геннина читаем: «Сего настоящего года (1718. – М.П.) в марте месяце отправлено в Санкт-Петербургское адмиралтейство разных железных корабельных припасов из Олонца на 500 наёмных подводах Олонецкого батальона с солдаты, и велено им везть оные припасы с великим поспешением до Санкт-Петербурга».

Между тем героические времена истории Олонца уходили в прошлое. На смену им возвращались будни. После окончания Северной войны начали сворачиваться работы на Олонецкой верфи. В Олонце вновь возникла воеводская канцелярия. Инструкция от 12 сентября 1728 г. по сути закрепила произошедшие изменения. Она зафиксировала уездное деление территорий, а также соединила управление и суд, которые в губернии возглавили губернаторы, а в провинциях и уездах – воеводы. Губернаторы и воеводы управляли через канцелярии. В них восстанавливалось старинное деление на столы – повытья. Воеводы сменялись сначала через два, а затем через пять лет. В то же время инструкция 1728 г. привнесла в местное управление и новые черты. В частности, непосредственное сношение уездов с верховной властью, и без того ставшее крайне затруднительным с начала XVIII в., запрещалось законодательно. Передача дел из Канцелярии Олонецких Петровских заводов в руки воеводской канцелярии сопровождалась некоторыми трудностями. Как видно из промемории, направленной из Адмиралтейской коллегии в Сенат, в 1728 г. по доношению олонецкого воеводы Тормосова Сенат распорядился «бывших на Петровских заводах подьячих, которые никакими приходами и расходами не обязаны, для исправления воеводских дел, и також и для рассылок из бывших тамож солдат двадцать человек до будущего определения отдать означенному воеводе Тормосову» в Олонец. Однако, говорилось далее в промемории, поскольку заводы переданы в ведение Берг-коллегии, а подьячие «взяты при щетных делах в Санкт-Петербург, и за множеством тех щетных дел дать некого, а солдат из ведения Адмиралтейства для исправления воеводских дел определять не надлежит и дано не будет».

Кроме того, как видно из доношения Олонецкой воеводской канцелярии в Сенат, ландрат Муравьев длительное время отказывался прибыть в Олонец для сдачи воеводе «при обыкновенном росписном списке города и артиллерии, канцелярских дел и канцелярских служителей». Промедление он объяснял крайней занятостью заводскими делами. В дальнейшем, после долгой переписки, ландрат согласился передать воеводе «только один город и артиллерию», а находящихся при артиллерии служителей и «при канцелярии секретаря и подьячих и поныне (документ составлен в 1728 г. – М.П.) не отдает и объявляет, что подьячие имелись и ныне обретаются с ним при щетных делах». Таким образом, крайняя потребность в образованных чиновниках надолго замедлила процесс формирования уездной воеводской администрации. Но несмотря на все трудности, управленческий аппарат воеводской канцелярии удалось сформировать. Компетенция и масштабы деятельности администрации Олонецкого уезда остаются слабоизученными. Краткий анализ делопроизводства показывает, что круг проблем, которые она решала, включал, во-первых, судопроизводство по уголовным делам и имущественные споры. Во-вторых, существенной обязанностью воеводы стало утверждение «мирских» должностных лиц, избранных на сходах крестьянами. Кроме того, воеводская канцелярия составление налоговых документов (ревизских сказок), исполнение натуральных повинностей и набор рекрутов. Канцелярия не располагала никакими промежуточными органами власти и имела дело непосредственно с крестьянскими сообществами.

Вновь созданный порядок управления прошел испытание на прочность во время новой, второй в течение XVIII в.¸ русско-шведской войны. При организации обороны Олонца власти опирались на сложившийся во время Северной войны порядок. Как видно из доношения в Олонецкую ратушу посадского Родиона Протопопова, уже в 1741 г. горожане получили распоряжение «сообщась следовать с гусарскими полками для поиску и сильного отпору над неприятелем». Указанное распоряжение содержало и прямую ссылку на опыт «преждебывшей войны». Однако, как признавали сами составители документа, «ныне за неимением в городе Олонце служивых людей предосторожности содержать, кроме посадских и уездных людей, некем». Кроме того, вскоре выяснилось, что находящееся в Олонце казенное вооружение «не токмо к действию, но и к починке состоит весьма негодное и пороху казенного не обретается». Поэтому местные обыватели получили приказ прибыть с «домашним ружьем». Подготовка к военным действиям наложила отпечаток на все сферы крестьянской жизни. В частности, в 1741 г. Сенат предписал воеводской канцелярии «всем вслух объявить и десяцким и посацким людям под смертным прещением (т.е. под угрозой смертной казни. – М.П.), чтоб из домов своих никто посацкие люди без ведома ратуше никуда не отлучились и были с домашним ружьем во всякой готовности».

Успешно справившись с возложенными на нее задачами, Олонецкая воеводская канцелярия, тем не менее, не избежала суровой критики со стороны губернских властей. В 1764 г. пост новгородского губернатора занял Я.Е. Сиверс. В состав вверенной ему губернии входил, в числе прочих территорий, город Олонец. В 1773 г. Сиверс подготовил доношение в адрес Сената, в котором предложил собственный план административных реформ. Первоосновой его проекта стали упущения в деятельности канцелярии и магистрата, выявленные во время пребывания в Олонце. Особо он отметил «чрезвычайно высокую» недоимку, вынудившую его «отрешить присутствующих», т.е. сменить всех чиновников, занимающих ответственные посты. Одними кадровыми перестановками губернатор ограничиться не собирался. Из-за обширности территории, на которой единственным значительным административным центром остается Олонец, по мнению Сиверса, и в дальнейшем оставалось мало надежды «как ко взысканию той великой недоимки, так и к заведению общего порядка и тишины». «Сколь тягостен, – писал Сиверс, – с одной стороны, несчастному обывателю платеж государственных податей, сколько им и несносно быть должно такое отдаление от присутственного места, не имея при себе никого, кто бы об общем порядке попечение имел». Для устранения отмеченных недостатков Сиверс предлагал оставить при Олонце 21471 государственного крестьянина. Затем он считал необходимым учредить в устье реки Вытегры город и разместить в нем воеводскую канцелярию. Третье, по выражению Сиверса, «отделение» Олонецкого уезда должны составить Лопские погосты. При этом Паданский погост, по мнению новгородского губернатора, представлялся «за способнейший, чтоб в нем учредить комиссарское правление по штату при городе с полномочием принять в платеж государственные поборы и суд, и расправу над оными Лопскими погостами». Первенствующее административное положение Олонца при этом предполагалось сохранить [2, л. 78].

Низкая эффективность управления, многочисленные нарушения действующих законов подталкивали центральную власть к административным преобразованиям. Однако планы Сиверса не осуществились. Действительность и прежде всего воссоздание Петровских заводов, внесла коррективы в его планы. В марте 1777 г. появился указ, в соответствии с которым предписывалось переименовать слободу при Петровских заводах в город, котором «и быть на основании прочих Олонецкого наместничества городов». Далее по указу от 11 декабря 1781 г. город Петрозаводск со всей Олонецкой провинцией присоединили к Петербургской губернии. В то же время областные учреждения в Олонецкой провинции остались на месте. Однако вскоре Олонец окончательно уступил свое место Петрозаводску, географическое положение которого сочли более подходящим для административных целей. Указом от 12 мая 1782 г. императрица повелевала перенести сюда из Олонца провинциальное правление.

Создание в 1784 г. Олонецкой губернии стало принципиально новым этапом в истории Карелии и одновременно закономерным итогом предшествующих преобразований. Одной из главных забот местной власти стало придание уездным городам «приличного городу вида». С этой целью в конце XVIII в. императрица подписала ряд планов уездных городов. На плане города Олонца, составленном в 1770-е гг. не обозначены крепостные стены, но присутствует вал и ров. Из приложенного к плану описания явствует, что в городе находились 2 каменные и 6 деревянных церквей, 14 казенных строений, 375 обывательских домов, в которых проживало 678 человек – олонецкие мещане и купцы. На окраине города, за рекой Мегрегой, располагались кожевенные и сальные заводы. Не позднее 1796 г. появился новый план города, который стал перспективным документом для застройки Олонца. К плану прилагалась инструкция, согласно которой предусматривалось выравнивание стихийно сложившихся улиц. Решение предлагалось вполне гуманное: «у которых обывателей нынешние строения не придут в линию, оставить до того времени, когда сами собой обветшают, повалятся или другим каким случаем уничтожатся, или хозяева сами добровольно и прежде сего перестроить по плану пожелают».

Постепенно Олонец приобретал черты городского благоустройства. Связь с торговлей отразилась на всем облике города. Отныне не оборонительные сооружения, а купеческие дома, лавки и церкви стали определять облик города. При первом взгляде на Олонец путешественники отмечали его преимущества в торговле перед губернским городом: «во весь год бывает продажа, и в сем уездном городе больше вещей отыскать можно, чем в самом Петрозаводске». Торговый облик города предопределялся занятиями его жителей. В частности, из Олонца при посредничестве купцов-карелов поставлялись канаты и парусина для нужд судостроения к Ботническому заливу. Другой сферой приложения капиталов местного купечества стала торговля в Петербурге: «они всякие вещи норовят отвозить в Санкт-Петербург» [8, с. 90]. В столицу перебирались и многие олонецкие купцы. Так, по данным ревизских сказок, за период с 1782 по 1791 г. в Петербург переселились (с учетом членов семейств) 85 представителей купеческого сословия. Такого рода переезды требовали серьезных затрат и стали результатом значительных коммерческих успехов.

Итак, в XVIII столетии Олонец перенес многочисленные потрясения, связанные с пограничным положением края. От непосредственного военного ущерба, разорения неприятелем, его уберегли в равной мере счастливое стечение обстоятельств и меры, своевременно принятые военным руководством России. Помимо успешно преодоленных тревог военного времени Олонцу пришлось пережить взлеты и падения в административной сфере: понижение, повышение и вновь понижение статуса. Окончательно лишившись в 1780-е гг. первенствующего положения, Олонец обрел значение второго после Петрозаводска центра на территории Карелии. Единственной стабильной опорой для олончан в превратностях судьбы стал их собственный труд, «коммерческие искусства», неизменно составляющие основу благосостояния города.