В 1808 г. по указу Сената в Вятской губернии состоялась перепись на предмет, «сколько в здешней губернии состоит всякого рода и состояния людей». По собранным сведениям оказалось, что в Вятской губернии проживают 467 551 человек мужского пола. Среди них:

Дворян – 66;

Священно-церковнослужителей и причетников – 2 339;

Служащих чиновников – 311;

Нижних воинских служителей – 2 154;

Отставных чиновников – 54;

Купцов – 672;

Мещан и цеховых – 7 130;

Дворовых людей – 371;

Освобожденных помещиками от крепостной зависимости – 4;

Приказных и отставных нижних служителей – 1 707;

Приказнослужительских детей – 7;

Малолетних солдатских детей – 11;

Черносошных (государственных) крестьян – 157 301;

Экономических (бывших монастырских) крестьян – 66 600;

Крестьян, служащих в местной ландмилиции – 5 357;

Половников – 84;

Помещичьих крестьян – 9 173;

Мастеровых при заводах и фабриках – 1022;

Крещёных татар – 413;

Некрещёных татар – 8 266;

Крещёных вотяков – 56 401;

Некрёщеных вотяков – 1 503;

Крещёных бесермян – 949;

Некрещёных бесермян – 73;

Крещёных черемисов –  26 694;

Некрещёных черемисов – 1 273;

Ясашных крестьян – 47 957;

Удельных крестьян – 37 862;

Приписных к казённым заводам – 14 838;

Приписных к партикулярным заводам – 1 571;

Приписных к адмиралтейству для заготовки корабельного леса – 6 809;

Отписных в казённое ведомство крестьян – 12;

Тептярей – 1 227;

Мастеровых при Камских заводах – 6 916;

Калмыков – 7;

Башкир – 414  [2, л. 43-44].

В губернии абсолютно преобладало сельское население. Городских жителей насчитывалось около 2 %. В 1808 г. в Вятке проживало 4 542 человека, в Орлове – 698, в Котельниче – 542, в Яранске – 469, в Нолинске – 765, в Уржуме – 403, в Елабуге – 1 678, в Сарапуле – 2 498, в Глазове – 359, в Царёвосанчурске – 192, в Малмыже – 536, в Кае – 357 [2, л. 43-44]. Процент горожан в структуре населения увеличивался крайне медленно и к середине ХIХ в. составил 2,5 % [3, с. 71]. При этом значительная часть жителей городов в своей хозяйственной деятельности была тесно связана с селом.

Вятская губерния представляла собой традиционный аграрный край со сложной социальной структурой. Здесь не было чётких границ между городом и деревней, промышленностью и сельским хозяйством. Социальные слои выделялись в соответствии с их этнокультурными особенностями и выполняемыми экономическими функциями.

Довольно разнообразным был национальный состав населения Вятской губернии. В начале ХIХ в. там проживали русские, удмурты, марийцы, татары, коми, башкиры, бесермяне (потомки волжских болгар, говорившие на удмуртском языке), лашманы (бывшие служилые татары, бесермяне и марийцы, приписанные к Казанскому адмиралтейству для заготовки леса), тептяри (смешанная группа населения, происходившая от татар, башкир и марийцев). Русские проживали во всех уездах Вятской губернии, удмурты преимущественно в Глазовском, Сарапульском, Елабужском и Малмыжском (восстановлен в 1818 г., в начале ХIХ в. его территория входила в состав Уржумского уезда) уездах, марийцы – в Яранском уезде, татары – в Елабужском, Малмыжском, Сарапульском уездах, коми – в Слободском уезде, башкиры – в Елабужском и Сарапульском уездах, бесермяне – в Глазовском уезде, лашманы – в Елабужском и Малмыжском уездах, тептяри – в Елабужском уезде. Наиболее разнородными по национальному составу были Сарапульский, Елабужский, Малмыжский уезды.

Показательна динамика этносоциального развития Вятской губернии в конце ХVIII – первой половине ХIХ вв. В 1782 г. насчитывалось 75,1 % русских, 14,4 % удмуртов, 10,5 % представителей других народов. В 1808 г. соответственно – 76,7 %, 13 % и 10,3 %. В 1858 г. соответственно – 79,9 %,   10,4 % и 9,7 %. При этом в четырех уездах, где проживала большая часть удмуртов, в 1795 г. русских было 50,3 %, удмуртов – 37,4 %, в 1834 г. соответственно – 52,3 % и 33,6 %. К середине ХIХ в. в Глазовском, Сарапульском, Елабужском и Малмыжском уездах насчитывалось 52,5 % русских и 47,5 % представителей других народов [4, с. 762]. Таким образом, в отмеченный период по всей Вятской губернии происходил рост численности русского населения в процентном соотношении – на 4,8 % в целом по губернии с 1782 по 1858 г. и на 2 % по Глазовскому, Сарапульскому, Елабужскому и Малмыжскому уездам с 1795 по 1834 г. Численность удмуртского населения сократилась в процентном соотношении на 4 % в целом по губернии с 1782 г. по 1858 г. и на 3,8 % по четырем уездам с 1795 по 1834 г. Следует сказать, что в политическом и экономическом плане со стороны центральных властей и местной администрации не было дискриминации в отношении удмуртов и других нерусских народов Вятской губернии по сравнению с русскими крестьянами [5, с. 142]. Сокращение их численности в процентном соотношении было обусловлено процессом этнокультурной ассимиляции.

В 1812 – 1814 гг. этническое многообразие Вятской губернии отразилось в особых формах участия разных народов в военных событиях. Так, в 1812 г. на территории Вятской губернии формировалась тептярская и башкирская иррегулярная конница. Тептяри в 1813 г. принимали участие в осаде Данцига. Башкирские части прошли с боями до Парижа. Русские, а также крещёные удмурты и марийцы служили в регулярных войсках и ополчении.

Русские, а также абсолютное большинство удмуртов и марийцев придерживались православия. Среди русских много было старообрядцев. Часть удмуртов, марийцев, бесермян и тептярей придерживались языческих верований. Абсолютное большинство татар и башкир были мусульманами.

Среди дворян, чиновников и приказных служителей Вятской губернии было относительно много немцев, придерживающихся протестантизма. В    1810 г. насчитывалось 17 лиц и семейств лютеранского вероисповедания. Среди них были губернатор Ф.И. фон Брадке с супругой и двумя сыновьями, вице-губернатор фон Стакельберг с супругой, сыном и двумя дочерьми, губернский казначей Граф. Католического вероисповедания придерживался командир Вятского гарнизонного батальона фон Бистром с супругой. В 1810 г. в Вятской губернии проживало 13 лиц иудейского вероисповедания – 2 в Вятке и 11 в Сарапуле [6, л. 70, 73].

Таким образом, Вятская губерния была многоконфессиональным регионом. При этом в архивных документах не обнаружено свидетельств  серьёзных конфликтов на национальной или религиозной почве, происходящих в Вятской губернии в эпоху наполеоновских войн.

Абсолютное большинство населения Вятской губернии составляли крестьяне. Из общей массы крестьян 89 % были государственными, около 9 % – удельными и 2 % – помещичьими. Помещичьи и удельные землевладения располагались преимущественно в южных уездах губернии (Яранском, Уржумском, Елабужском, Сарапульском), где климат и плодородие почвы позволяли получать больший урожай. Но и там большинство крестьян были государственными.

Яркую характеристику особенностей вятских крестьян дал Никодим Казанский: «Вятская губерния в собственном смысле есть мужицкое царство. Она наполнена одними крестьянами… Господских крестьян (следовательно и господ) вовсе нет: всё экономические и удельные. Оттого они и богаты. Южный и восточный края заселены черемисами и вотяками. Из них, даже доселе, довольно язычников. Но они кротки и робки, и при крайней простоте жизни, при богатстве природы, зажиточны… Вятчане ужасно грубы, упрямы, своевольны. Им приказывать нельзя, надо умолять… По крайней простоте нравы вятчан, хотя и грубы, однако просты. У них много и добродетелей. К религии они вообще довольно теплы, хотя по невежеству тоже грубы…» [7, с. 75-77].

Простотой нравов отличалось и население городов Вятской губернии, что в свое время удивило и даже шокировало находящегося в вятской ссылке    А.И. Герцена, заметившего, что он «узнал людей без маски в Вятке; тут их скорее можно узнать, ибо люди здесь ходят по-домашнему, не давая себе труда скрываться» [8, с. 209-210]. Подобный стиль поведения в той или иной мере был характерен для представителей всех сословий.

Глубинные особенности духовной жизни и традиционной деятельности вятчан определяли их сознание и характер. В них присутствовали общерусские черты – религиозность, коллективизм, взаимопомощь, социальная справедливость, равенство, соборность, державность. Они аккумулировали исторически накопленный социальный опыт. В них сводились в целостное мировоззрение все явления действительности, связывались прошлое, настоящее и будущее. В то же время суровые природные условия Вятского края и земледельческий опыт вятского крестьянства, а также этнокультурные особенности Вятского региона породили ряд специфических черт – медлительность, осмотрительность, бережливость к окружающей природе, орудиям труда, собственным физическим силам, и одновременно – умение работать рывками, терпеливость, упорство [9, с. 207-209]. Всё это придавало характеру и менталитету вятчан колорит и основательность.

Воспитание, образование и просвещение в Вятской губернии в начале   XIX в. осуществлял ряд учебных заведений. Прежде всего, это была Вятская духовная семинария. В ней помимо религиозных дисциплин изучались всеобщая и русская история, риторика, алгебра и геометрия, рисование, латинский, греческий, немецкий и французский языки, церковная архитектура. Обучались в семинарии, главным образом, дети духовенства, а также мещанства и купечества. В1814 г. в Вятской духовной семинарии насчитывалось 770 учеников [1, л. 246]. Вятская духовная семинария была одним из лучших провинциальных учебных заведений России.

В Вятке работало Главное народное училище, а в уездных городах – уездные училища. Уездные училища давали начальное образование, а     Главное – среднее. Среди изучаемых в Главном народном училище предметов были русская грамматика, арифметика, история, география, естественная история, геометрия, физика, механика, архитектура, черчение. Курс обучения был рассчитан на 5 лет. Среди учителей училища того времени был первый вятский историк, автор «Истории вятчан» Александр Вештомов. В1811 г. Главное народное училище трансформировалось в гимназию.

В Вятке также существовали частные школы. В1812 г. обучением детей у себя на дому занимались 5 женщин (2 крестьянские девицы, солдатская вдова, жена почтальона и жена священника) и 4 мужчин (брандмейстер, мещанин, дьякон и священник). В этих школах обучались 83 мальчика и 32 девочки [2, с. 187-192]. Обучение в них ограничивалось формированием умения читать, писать и считать.

Система образования в Вятской губернии в начале ХIХ в. была недостаточно развита. Уровень знаний выпускников учебных заведений был невысок. В целом же традиционная система воспитания, обучения и образования Вятской губернии позволяла поддерживать и развивать систему жизнеобеспечения Вятского региона.

В начале ХIХ в. в Вятской губернии активно развивалось врачебное дело. С1797 г. в Вятке работала Врачебная управа, которая заведовала врачами, госпиталями, лазаретами и аптекарями всей губернии. 1 февраля1810 г. в Вятке была открыта первая аптека, а в1811 г. – Оспенный комитет и больница на 60 человек [3, л. 13, 122]. При этом в сельской местности крестьянство, составляющее около 98 % населения губернии, редко имело возможность получить медицинскую помощь. Такая ситуация при относительно хорошем здоровье местного населения и высокой рождаемости в то время ещё не подрывала демографический потенциал Вятского региона.

В городах Вятской губернии фукционировали казенные питейные дома. Из напитков наибольшей популярностью у обывателей пользовались пиво и мёд. При этом производство ведра пива обходилось в 85 коп., а мёда – в 1 руб. 38 коп. [4, л. 4] В Вятке работали Воскресенский, Подсосенный и другие питейные дома. Их посещение иногда заканчивалось трагедией. Так, в1812 г. «от многого употребления горячего вина» в питейных домах скоропостижно скончались мещанин Пётр Овчинников и крестьянин Тимофей Шихов [5, л. 9, 81]. А в1816 г. возле Подсосенного питейного дома был найден без чувств и затем умер высланный в1814 г. из Санкт-Петербурга в Вятку «за праздность и невоздержанное поведение» титулярный советник Яков Крылов [6, л. 3, 11]. Судя по составляемым два раза в месяц «Сведениям о происшествиях в Вятской губернии», подобные случаи происходили довольно редко – несколько раз в год и, как правило, в городах. В сельской же местности пьянствовать вообще было не принято, что, безусловно, способствовало сохранению демографического потенциала Вятского региона.

В начале ХIХ в. шли рост и благоустройство городов Вятской губернии. Началось мощение улиц деревянными мостовинами. В соответствии с новым планом города, составленным архитектором Ф. Росляковым, в Вятке с 1784 по1814 г. было построено 26 каменных домов и 108 деревянных (всего – 184), а также 161 каменная лавка и 72 деревянных (всего – 273). При этом 677 деревянных домов и 4 каменных оставались выстроенными по старому плану [7, л. 4, 38]. В городах Вятской губернии также проводилось в жизнь циркулярное предписание министра внутренних дел В.П. Кочубея от 2 августа1803 г., которое гласило:

«… 1. Чтоб недозволять ни под каким видом обывателям засорять улиц свозом нечистот, отводя им для сего в отдаленности от городов удобные места.

2. Чтоб нетерпеть на жилых дворах нечистот, яко вредных здоровью самих хозяев и обывателей вообще.

3. Чтобы улицы против каждого дома были чищены, и нечистота сводима в указанные полициею места.

4. Чтоб канавки где есть по сторонам улиц всегда содержимы были в их надлежащем углублении и давали бы нужный исток, где же их нет, так должно стараться, чтоб жители для собственной их пользы и сколько можно без отягощения их устроили.

5. Чтобы колодези были надлежащим образом чищены, незасоряемы, и везде нужными возвышениями ограждены для безопасности в случаях падения нередко бываемых.

6. Чтобы реки и источники, где в городах они протекают, ничем не были засорены…» [8, л. 8, 9].

В начале ХIХ в. в городах Вятской губернии формировался своеобразный культурный ландшафт, сочетающий в себе традиционные элементы провинциального города с нововведениями, проникающими из столицы и крупных городов Центральной России.

Любая провинция представляет собой культурный регион, отличающийся от центра и от соседних регионов существенными характеристиками (национальным составом населения, традициями, языком, элементами образа жизни и т. д.) [9, с. 187]. Провинциальный город представляет собой не просто административный, хозяйственный и культурно-информационный региональный или местный  центр, но аккумулирует в себе самые разные потоки и уровни влияния. С одной стороны он является транзитным пунктом, через который в провинцию проникают импульсы из столичного центра [10, с. 43]. С другой стороны город выступает особого рода двигателем, приводящим в движение местные процессы. Он формирует «сеть, воронку, ловушку социокультурных коммуникаций» [11, с. 39].

Огромная территория Российской империи при малой плотности населения и заметно отличающихся стилях жизни в разных регионах делали малоэффективными значительную часть из распространённых в Европе способов коммуникации и вызвали к жизни ряд специфических форм. Одной из них стало проведение массовых торжественных и праздничных мероприятий. Официальные торжества разносили в отдаленные районы элементы столичной культурной среды [12, с. 496]. В регионах коммуникативную функцию выполняли местные специфические мероприятия и праздники.

Яркими образцами локальной коммуникации в Вятской губернии были крестные ходы. Наиболее известными были 3 крестных хода – Великорецкий, Спасский и Трифоновский. Главным был Великорецкий. Он совершался ежегодно в двадцатых числах мая из Вятки к месту явления иконы Николая Чудотворца на реке Великой. Яркие воспоминания о Великорецком крестном ходе оставил А.И. Герцен: «… Это главный летний праздник в Вятской губернии. За сутки отправляется икона на богатом дощанике по реке, с нею архиерей и все духовенство в полном облачении. Сотни всякого рода лодок, дощаников, комяг, наполненных крестьянами и крестьянками, вотяками, мещанами, пестро двигаются за плывущим образом…» [13, с. 245].

Славилась Вятская губерния и своими праздниками. В соответствии с системой православного календаря периоды постов сменялись периодами «разговления». В это время вятчане предавались веселью, игрищам и праздничным застольям. Если в обычные дни на столе у крестьян были 1 – 2 блюда, то на праздничном столе было до 10 «перемен» [14, с. 190]. Культура чередования будней и праздников создавала ощущение полноты жизни, ее эмоциональной насыщенности. Праздник здесь выполнял коммуникативную и рекреационную функции.

Особенно весело проходили святки. А девушки в эти дни занимались гаданиями. Яркие воспоминания о своем участии в святочных играх оставила проведшая детство в Сарапуле Н. А. Дурова: «Настали святки, начались игры, переодевания, гадания, подблюдные песни. В нашей стороне все это сохранилось ещё во всей своей свежести… поочередно каждая снимала свой башмачок, оборачивалась спиною к воротам и бросала башмак через голову и ворота…» [15, с. 274-275].

Излюбленным развлечением мужчин были кулачные бои, которые повсеместно проходили в уездах и городах. Купец А.Е. Рязанцев вспоминал о кулачных боях в Вятке: «… станут на сторону человек по двести, по триста и почнут биться; окровенятся как бараны. Как поднесут тебе кулачище…» [16, с. 12]. Традицией и навыками кулачного боя, привычкой биться с противником в условиях близкого контакта во многом было обусловлено превосходство русских солдат, в том числе воинов – вятчан, над неприятелем в рукопашных схватках в сражениях эпохи наполеоновских войн.

Одним из самых архаичных и самобытных был праздник горожан Вятки – Свистопляска. В нем сочетались древние календарные и поминальные обряды. Сами жители Вятки связывали происхождение Свистопляски с легендарным событием ХV в. – кровопролитной битвой вятчан и устюжан под стенами Вятки. Праздник отмечался обычно в четвертую субботу после Пасхи, но мог длиться 2 – 3 дня. Проживающий в1811 г. в Вятке генерал-майор Н.З. Хитрово оставил следующие воспоминания о праздновании Свистопляски: «Ныне в день сей все утро посвящается молитве, а остальная часть сего достопамятного дня прогулке и увеселениям. Народ собирается с небольшими свистками и целый день свищет, ходя по улицам… В честь оставшихся после сражения вдов продаются на тех местах куклы из глины, росписанные разными красками и раззолоченные» [17, с. 341-343].

Образцы локальной культуры и коммуникации, своеобразный культурный ландшафт Вятской губернии определяли специфику её внутреннего развития, а также место и роль в социокультурной жизни общероссийского масштаба.

В начале декабря1813 г. корпус П.А. Толстого был направлен из Дрездена на осаду Магдебурга, а затем и Гамбурга, который капитулировал только 18 марта1814 г. В осаде Магдебурга в составе Рязанского конного полка принимали участие две сотни Казанского и Вятского ополчения [3, с. 33]. Рязанский конный полк отличился при отражении вылазок французских войск 18 и 23 декабря, когда контратаками опрокидывал неприятеля и отбрасывал его к Магдебургу [4, л. 41, 48]. К сожалению, в архивных документах не обнаружено сведений о роли в этих боях именно казанских и вятских конных ополченцев. Однако известно, что в1814 г. они содержали посты в Брауншвейге [3, с. 33]. Только в мае1815 г. они вернулись в Казанскую и Вятскую губернии.

Встретив в Дрездене окончание войны, казанские и вятские ополченцы продолжали нести гарнизонную службу до 10 сентября1814 г. Затем по распоряжению главнокомандующего русской армией генерал-фельдмаршала М.Б. Барклая де Толли и командующего Польской армией Л.Л. Беннигсена в связи с роспуском ополчения Казанское и Вятское ополчение было отпущено домой [5, л. 70]. В феврале1815 г. казанские и вятские ополченцы Казанского полка вернулись в свои губернии.

Решающей силой в разгроме наполеоновских войск в Европе стала русская армия, завершившая Освободительную войну взятием Парижа. Важную роль, приблизившую час победы в войне, сыграло народное ополчение. На его долю выпали блокада и взятие крупных неприятельских крепостей с многочисленными гарнизонами. С этой задачей ополчение блестяще справилось, сковав крупные силы французов и взяв в 1813 – 1814 гг. 8 крупных крепостей – Данциг, Новое Замостье, Модлин, Глогау, Торгау, Дрезден, Магдебург и Гамбург. Сколько времени и сил потратила бы русская армия, если бы ей пришлось осаждать эти крепости без помощи ополчения? Следовало бы отрядить для этого крупные контингенты войск, а в результате не хватило бы сил для наступательных операций. Ведь не могла же русская армия наступать, оставляя в тылу нескованными крупные неприятельские силы.

А как за время задержки русской армии при осаде крепостей изменилась бы военная обстановка? Известно, что после битвы под Лейпцигом главные силы Наполеона отошли за Рейн. Но в различных городах были преднамеренно оставлены крупные гарнизоны. Эти группировки должны были сковать русские войска и выдержать осаду до подхода вновь создаваемой французской армии. Русское командование, разгадав замысел Наполеона, поставило задачу блокировать и ликвидировать эти узлы сопротивления, не ослабляя в то же время армию, действующую против главных сил наполеоновских войск. Эту задачу выполнило народное ополчение.

Командующий Польской армией Л.Л. Беннигсен в специальном приказе отметил особую роль в решении этой задачи ополченческого корпуса П.А. Толстого: «…Те полки ополчения под начальством графа П.А. Толстого, которые употреблялись под Дрезденом, Магдебургом и Гамбургом, более других имели трудов и случаев к отличию, которое и действительно оказали во всех противу неприятеля делах и потому войска сии заслуживают особенного уважения за деяния свои на берегах Эльбы…» [6, л. 210].

Казанское и Вятское народное ополчение, пройдя путь от Вятки до Эльбы, внесло свой достойный вклад в решение важной тактической задачи, ставшей составной частью стратегического замысла русского военного командования в осеннюю кампанию1813 г.

Следует сказать о влиянии, которое было оказано пребыванием русских войск в Саксонии и в других немецких землях на их общественно-политическую и культурную жизнь. Освобождение Дрездена от наполеоновских войск с радостью было встречено жителями Саксонии. Началось русско-саксонское боевое содружество. Было создано саксонское ополчение «Знамя саксонских добровольцев» под руководством Дитриха фон Мильтица [7, с. 442]. Часть трофейного оружия из Дрездена поступила на вооружение шести батальонов саксонского ополчения [8, л. 3]. Похожая ситуация была во всех германских землях. Так, жители Пруссии «с восторгом встречали русских». Русский офицер Свечин вспоминал: «С каким восторгом нас принимают! Имя русского сделалось именем защитника, Спасителя Европы. Здесь получили мы достойную награду за труд наш» [9, с. 60]. В 1813 – 1814 гг. в Германии отношение к русским как к освободителям было повсеместным.

Люди из русской провинции, находящиеся в составе регулярных войск и ополчений, имели возможность ознакомиться с культурными традициями Европы и сами несли туда элементы общерусской и провинциальной культуры. Последнее вызывало большой интерес жителей Германии. Так, в1813 г. известный писатель – сказочник Вильгельм Гримм был очарован песнями размещённых в его доме русских солдат. В январе1814 г. Иоганн Вольфганг Гете заинтересовался совместной молитвой башкир, проходящей в здании протестантской гимназии города Веймара. По окончании богослужения он принял от башкир в подарок лук и стрелы. В 1819 и 1828 гг. в Лейпциге вышли сборники русских сказок и песен [10, с. 145-148]. Освободительная миссия и пребывание русских войск в Германии оказали определённое влияние на её культурную жизнь.

28 октября1814 г. Александр I, находясь в Вене, издал указ Сенату, в котором повелел ему «известить о том кого следует, изъявив благодарность Нашу всем чинам ополчения за ревность и усердие, оказанные ими во время службы; изъявить купно с тем желание Наше, чтобы воины в недрах семейственных наслаждались среди трудов и промыслов, прежнему состоянию их приличных, полным благом и спокойствием» [11, с. 38]. Таким образом, в императорском указе высказывается не распоряжение, а лишь пожелание того, чтобы ратники ополчения «в недрах семейственных наслаждались». Последующие нормативные акты уже прямо позволяли помещикам и обществам сдавать бывших ополченцев в рекруты.

По составленным в Военном министерстве «Правилам о распределении изувеченных людей, бывших в ополчении» те ратники, «кои в сражениях быв изувечены или от многотрудных и продолжительных походов впав в неизлечимые болезни, соделались неспособными ни к каким работам» брались на казённое содержание. При этом разрешалось «помещикам и обществам принять и обратно к себе таковых изувеченных людей на свое ли или родственников их содержание, с тем только, что единожды принявшие должны обязаться подписками не допускать их шататься по миру» [11, с. 40-42]. Ополченцы, имеющие знаки отличия ордена Святого Георгия, получали «в пенсион по смерть одну треть жалованья, какое кто на временной службе получал» [11, с. 43].

Этим же постановлением помещикам и обществам, выставившим ратников, разрешалось оставлять их на военной службе в зачёт будущих рекрутских наборов. При этом оговаривалось, что сдаче в рекруты подлежат те из вернувшихся ополченцев, которые «оказываются непослушными и беспокойными, следственно, и в обществе нетерпимыми» [11, с. 42]. В итоге большая часть их подверглась вторичной мобилизации, на этот раз – в регулярные войска.

Различной была судьба вятских ополченцев – участников войны в составе Казанского полка. В архивных документах не обнаружено точных данных о боевых потерях вятских ополченцев. В ответе на письмо А.И. Михайловского-Данилевского от 13 июля1836 г. вятский губернатор К.Я. Тюфяев сообщал, что в дворянские имения Вятской губернии вернулось 485 из 505 собранных ополченцев, а из вернувшихся 222 вскоре вновь поступили на военную службу по 85-му рекрутскому набору. Что же касается потерь среди вятских ополченцев 1-го набора, то он привёл данные о том, что 9 из них умерли от болезней, а 11 пропали без вести [12, л. 71]. Из ответа К.Я. Тюфяева видно, что потери вятских ополченцев из крестьян (причём не боевые) составили 20 человек.

Однако, судя по рапорту Яранского земского суда губернатору К.Я. Тюфяеву от 15 сентября1836 г., только из крестьян – ополченцев Яранского уезда не вернулись домой 25 человек [12, л. 47]. Даже если принять во внимание тот факт, что большая часть вятских ополченцев из крестьян не принимала участия в военных походах 1813 – 1815 гг., среди тех, кто в них участвовал, не могло обойтись без боевых потерь. К тому же здесь нет данных о потерях добровольцев. Цифра же «485» в ответе К.Я. Тюфяева могла возникнуть в результате вычитания известных ему на тот момент статистических данных об умерших и пропавших вятских ополченцах из «505» изначально собранных в первое ополчение.